— Не вешай нос, Гильгамеш, — панибратски ответил ему товарищ. — Мы уже почти достигли цели. Скоро Хувава во всем своем обличье предстанет перед нами.
— Но кто будет сражаться с ним? Тело мое изнурено и неспособно к бою.
— Я сам уничтожу его, да будет на то воля богов.
— Что ж, Энкиду, пусть бессмертные помогут тебе. Я уступаю тебе эту честь.
Так они решили. Отныне Энкиду превратился в героя, Гильгамеш же стал его помощником.
Следующие две ночи вождь беспрерывно метался в тяжелом бреду. Энкиду не сомкнул очей, отпаивая его холодной водой, но сознание к Гильгамешу не возвращалось. Разум его стремительно разрушался. Он уже почти не узнавал напарника, непрестанно закатывался в плаче и не понимал, что происходит. В редкие мгновения просветления Гильгамеш умолял, чтобы его убили. Боясь, что он наложит на себя руки, Энкиду отобрал у него оружие и на ночь прятал его в укромных местах. Он не спал, охраняя товарища, и к седьмому дню похода был измучен не меньше, чем Гильгамеш. Они брели, не видя ничего вокруг, раздавленные усталостью и болью.
— Сегодня мы увидим его, — сказал Энкиду утром восьмого дня.
Гильгамеш не ответил. Пустыми глазами взирал он на товарища и ждал, когда тот поднимет его на ноги. Молчаливый и безответный, он уже мало чем отличался от животного. Энкиду тоже выдохся. Утомленный ходьбой и бессонницей, он едва передвигал ноги. Окружающий мир являлся ему как во сне, почти неотличимый от грезы. Сил его теперь хватало лишь на то, чтобы волочь за собой напарника и не сбиваться с пути. Иногда он слабым свистом переговаривался с птицами, но быстро умолкал и плелся дальше, безучастный ко всему происходящему.
В полдень они набрели на широкую нору, вырытую под корнем старого раскидистого кедра. Поскольку раньше им не встречалось ничего подобного, Энкиду на всякий случай остановился и заглянул внутрь. На него дыхнуло затхлостью и холодом. Он отошел назад, окинул взором ближайшие деревья. Заметив на одном из них пару белобрюхих щеглов, Энкиду сложил губы дудочкой и отпустил пару трелей. Птицы оживились, запрыгали по ветке, зачирикали в ответ. Внимательно выслушав их, Энкиду удивленно поднял брови и повторил свою песнь. Птицы отозвались тем же прерывистым свистом.
— Вот мы и дошли, Гильгамеш, — обернулся он к безмолвному собрату. — Если верить этим птахам, перед нами логово Хувавы. — Он присмотрелся к вождю и покачал головой. — Пожалуй, тебе лучше посидеть в сторонке. Не ровен час, объявится хозяин норы.
Он отвел Гильгамеша в тень могучего дуба и вернулся к логову. Почесав затылок, Энкиду поднял с земли длинную сухую ветку, поводил ею в норе. Оттуда донеслось отчетливое шипение. Энкиду предусмотрительно отскочил, затем снова заглянул внутрь. Ему показалось, что на него смотрят чьи-то глаза. Ободренный нерешительностью чудовища, Энкиду собрал вокруг норы гору хвороста и запалил костер. Затрещали ветки, закурился сизый дым. Энкиду вытащил нож, встал сбоку от входа и стал ждать, когда чудище полезет наружу. Он хотел рубануть его по спине, пока оно не успело напасть первым. Так и получилось. В норе что-то зашуршало, посыпалась земля, и из логова показалась небольшая буроватая змейка. Сворачиваясь кольцами и треща раздвоенным языком, она заметалась в разные стороны, ища спасения. Энкиду поначалу застыл в изумлении, но быстро собрался и обрушил на Хуваву град ударов. Спустя мгновение отрубленная голова чудовища отлетела в сторону. Тело, извиваясь, сгорало в пламени. Энкиду подхватил крохотную головку, торжествующе помахал ею в воздухе.
— Мы поразили зверя, Гильгамеш! Отныне молва о нас не умрет.
— Эхей, названый брат мой! — воскликнул вождь. — Ты совершил величайший подвиг.
Смерть чудовища в мгновение ока вернула ему прежний вид. Как будто не было тех ужасных дней, когда он трясся от страха и умолял убить себя. Теперь это был прежний Гильгамеш, доблестный вождь великого народа. Он подступил к Энкиду, с удивлением уставился на змеиную головку в его пальцах.
— Так это и есть непобедимый Хувава? Сколь смешон был наш ужас перед ним. Неужто это ничтожное создание заставляло трепетать перед собою весь род человеческий? — Он заметил две крохотные ранки на запястье Энкиду и обеспокоился. — Я вижу кровь на твоей руке, Энкиду. Неужели чудовище успело ранить тебя?
— Пустяки, — беззаботно откликнулся товарищ, разглядывая запястье. — Его укус мне не страшен, ибо чары чудовища разрушены и заклятья больше нет.
— Давай же веселиться, Энкиду! В сей день ты избавил людей от величайшего страха.
Однако радость их была преждевременна. Ближе к вечеру Энкиду почувствовал себя плохо. У него закружилась голова, запылало снедаемое жаром тело, под ногтями выступили фиолетовые точки. К ночи он уже не вставал. Гильгамеш в испуге бросился искать целебные травы, безостановочно твердя заклинание против демонов болезни.
Он рыскал по окрестностям в поисках боярышника или облепихи, но все усилия его были напрасны. Ничего не росло в этом лесу, кроме дикого бурьяна. Гильгамеш то бросался к захворавшему товарищу, то опять принимался искать спасительное средство, то в изнеможении падал на землю и, сцепив зубы, выл от горя. Между тем Энкиду становилось все хуже. Он впал в забытье и хрипел, широко разевая спекшийся рот. Пятнышки под его ногтями растеклись и почернели. Из носа тонкими струйками потекла тягучая зеленовато-желтая жижа. Зрачки укатились вверх, глаза прорезались красными прожилками. Пылающее лицо покрылось странными бугорками, щеки ввалились и странно вибрировали. Гильгамеш приник к его груди, обнял за плечи, исступленно шептал:
— Не покидай меня, лесной человек. В сей час торжества и радости — как можешь ты умереть? Боги не допустят такой несправедливости. Молись, молись, Энкиду, и я буду молиться с тобою.
Он сел на колени, возвел очи к небу. Бледный лик Нанны осветил его фигуру, протянул долгую тень к опустевшему логову Хувавы. Поднявшийся ветер взволновал кроны деревьев. Шелестящие листья кленов как будто пытались сказать ему что-то, но он не понимал их языка. Покачиваясь из стороны в сторону, он тихо стонал и неотрывно глядел на Луну. Какая-то мысль упорно билась в нем, сверкала слабой лучиной, шевелилась крошечным комком в душе. Холодный свет полного месяца озарял его лицо, проливал лучи на укутанную мраком землю. «Нанна — вот кто поможет мне, — решил Гильгамеш. — Кому как не повелителю ночи рассеивать чары духов тьмы». Он воздел руки к ночному светилу и срывающимся голосом запел:
О, пастух коров небесных,
Обладатель стад чудесных,
Нанна — бог, чья мать в Ниппуре
Молится с вершин Экура,
Вознося хвалу тому,
Кто насытил всю страну,
Оградив приплод коров
От болезней и воров.
Молоко коров священных
Возливал ты вдохновенно,
Чтобы боги веселились,
Благодатный дождь пролили.
Ты — любимый сын Энлиля,
Разгонитель дум тяжелых,
Тысячи лучей излили
Свет, когда ты в мир пришел.
Все желания исполнит
Твой отец, лишь попроси.
Счастьем он сердца наполнит.
Щедро счастье то неси!
Упоенный восторгом, он смотрел на небо и ждал, когда бог отзовется на его просьбу. Но время шло, а ничего не происходило. Все так же неумолчно стрекотали цикады, задувал слабый ветерок, облака грязными пятнами проплывали по серебристому диску луны. Изнемогший от нетерпения, Гильгамеш в ярости пропахал ногтями землю, сжал кулаки, заскрипел зубами. Собственное бессилие раздражало его. Он вскочил, забегал вокруг, вырывая с корнем кусты. Почему-то ему привиделось, что они таят в себе какую-то угрозу. Проредив густые заросли и выплеснув жажду разрушения, он вернулся к Энкиду, припал ухом к его груди. Сердце напарника уже почти не билось. Мучительно застонав, Гильгамеш обратил взгляд на Луну.