— Где же оно, твое хваленое могущество? — прокричал он, потрясая кулаком. — Неужто спасовало перед роем визгливых духов?
Он упал на колени и закатился в судорожном смехе.
— Как же ничтожны вы, боги. Вся ваша сила заключена в нашем страхе. Стоит отбросить его, и вы теряете свою мощь. — Он вдруг схватился за живот и нелепо изогнулся. Устремив взгляд куда-то в сторону, лихорадочно забормотал: — Инанна, ты — продажная девка. Я отрекаюсь от тебя. Ты толкнула меня на это безумство. Ты лишила меня покоя и сна. Неуемная в жажде восхвалений, ты всегда обрекала меня на страдания. Ради тебя я сражался с Аккой и возводил великую стену, ради тебя терпел лишения и шел на смерть. Я хотел возвеличить тебя, но взамен получил одну лишь боль. Из-за тебя ныне погибает мой товарищ. Чем заслужила ты мою верность? Непостоянная и заносчивая, ты не думала о своих рабах. Наши чувства, наши желания — лишь пустой звук для тебя. Но отныне ты не будешь играть нашими жизнями. Я проклинаю тебя. Я изгоняю тебя из моей души.
Он выхватил из-за пояса топор и пошел крушить ближайшие кедры. Он знал, что эти деревья особенно любезны сердцу богини. Уничтожая их, он убивал в себе трепет перед ней. Когда первый бешеный порыв его иссяк, он вернулся к Энкиду. Посмотрел в его водянистые глаза, приложил руку ко лбу и окаменел. Кожа зверочеловека уже похолодела и приобрела сероватый отлив. Гильгамеш торопливо нагнулся, поводил ладонью перед его лицом, приник ухом к груди. Он сидел не шевелясь, пытаясь уловить хоть малейший стук, но тело Энкиду было мертво. Не желая верить этому, Гильгамеш еще долго сидел и вслушивался в пустоту. Потом медленно обмяк и сполз на землю. Зажмурив веки, он прижал к глазам кулаки и издал истошный вопль, камнепадом прокатившийся по молчаливому лесу. Взлетела с ветки вспугнутая сова, забегали встревоженные мыши, протопал, громко сопя, деловитый еж, а где-то далеко, в самой низине, тоскливо завыл одинокий волк. Некому было разделить боль Гильгамеша. Одна лишь природа вторила ему.
Гильгамеш похоронил Энкиду в разворошенной норе Хувавы. Ему нечем было выкопать могилу, поэтому он просто расширил стенки логова ножом. Засыпав тело друга землей, он долго еще сидел на краю погребения и безутешно вздыхал. Небо начало светлеть, звезды померкли, горизонт подернулся слабым сиянием. Приближалось утро. Над растущим неподалеку кустом терновника разлилось зыбкое свечение. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но свечение становилось все ярче. Оно расходилось короткими лучами, озаряя неверным светом пространство вокруг себя. В конце концов вождь заметил его. Озадаченный странным явлением, он приблизился к кусту и остановился в нерешительности. Поднявшийся зябкий ветер как будто нашептывал ему: «Не подходи! Не подходи!» Гильгамеш недоуменно оглянулся и присел на корточки. Ему почудилось, что он слышит голос. Это не был звук человеческой речи, доносимый издалека загулявшим ветром. Голос звучал где-то рядом, он был насыщен и густ, но в то же время бесплотен. Казалось, сам воздух исторгал его, заворачиваясь в тончайшие струны.
— Здравствуй, Гильгамеш!
Вождь вздрогнул и резко поднялся, дико озираясь.
— Кто говорит со мной? Покажись, чтобы я видел твой облик.
— Я пред тобою, Гильгамеш. Ты осязаешь мое прикосновение, чувствуешь мое дыхание. Протяни руку — и ты коснешься меня. Плоть моя разлита над землею, я повсюду, в каждом косном теле, в каждой травинке, в каждом муравье. Я — сама жизнь.
— Господь Энлиль, не ты ли беседуешь со мною?
— Истинно так, Гильгамеш.
Вождь побледнел и бухнулся на колени.
— Отчего же не приходил ты так долго? Отчего позволил совершиться несправедливости? — воскликнул он с укоризной.
— Негоже богам мешаться в дела людские, когда дела эти не колеблют основ мироздания. Чем был бы разум человеческий, если бы небожители неотступно следовали за смертными в их трудах и заботах?
— Мне тяжко слышать это, Энлиль. Выходит, наши мольбы напрасны?
— Тебя огорчает это?
Гильгамеш поник головой.
— Я скорблю по смерти друга, который мог бы жить, если б ты протянул ему спасительную длань.
— Ты слишком самонадеян, Гильгамеш. Гордыня лишает тебя благодарности. Вспомни, откуда пришел Энкиду в этот мир.
Вождь непонимающе нахмурился.
— К чему ты клонишь, боже?
— Думал ли ты когда-нибудь, почему он так похож на тебя?
— Видно, богам было так угодно, — пожал плечами вождь.
— Я открою тебе правду. Владыка гор Сумукан сотворил Энкиду неотличимым от тебя, дабы свести вас вместе. Инанна, владычица твоего города, подвигла его на это, желая вернуть Дому неба утерянное величие. Она всегда помогала тебе, спасая от стрел врагов и козней злопыхателей. В тебе она увидела возрождение древней урукской мощи. Но ты слаб и непостоянен, сомнения гложут твою душу. Ты ищешь утешения у близких, не зная, что близкие твои столь же слабы, а временами — своекорыстны. Поэтому она решила создать Энкиду, чтобы он стал верной опорой тебе. Вы как двулезвийный топор должны были рассечь оковы, тяготевшие над Уруком, и восторжествовать над теми, кто противится его славе. Но теперь Хувава повержен, имя твое воссияет в невиданном блеске, и нужда в зверочеловеке отпала. Отныне ты сам способен вершить великие дела. Дерзай, Гильгамеш!
— Выходит, Энкиду был обречен?
— С того мгновения, как нога его ступила на урукскую пристань, над ним неотступно кружились демоны смерти. Такова судьба, Гильгамеш, и даже мы, боги, бессильны против нее.
— Неужто нет способа воскресить его?
— Тот, кто однажды попал в подземный мир, уже никогда не увидит солнечного света. Таково непреложное правило, которое никто не смеет нарушить.
— Ах, зачем вы создали мир таким несправедливым? Зачем мы должны неустанно думать о смерти и оплакивать безвременно ушедших?
— Есть силы, которые выше нас. Всемогущие ме, хранимые в обители Энки, распоряжаются законами бытия. Мы не можем их преступить. Но нам по силам обратить их во благо или во зло человечеству.
— Не верю! Я не верю тебе! Ведь даровали же вы бессмертие Зиусудре, единственному выжившему во время потопа. Так отчего Энкиду лишен такой милости? Отчего мы все не знаем бессмертия?
— Оттого, что люди, наделенные бессмертием, суть боги. Такими вас слепил Энки. Во всем вы схожи с нами, кроме двух вещей: знания о природе мира и обладания бессмертием.
— Выходит, Зиусудра стал богом, получив бессмертие?
— О нет! Понимание добра и зла — эта величайшая тайна мироздания — закрыто для него.
— Тогда почему вы не хотите даровать бессмертие еще одному человеку? Разве я прошу так много? Я не стремлюсь уподобиться богам. Мое желание: чтобы Энкиду был жив.
— Я могу помочь тебе добыть бессмертие. Но удержишь ли ты его? Вечная жизнь — опасная находка.
— Сделай эту милость, боже, и я ни о чем больше не попрошу тебя!
— Тогда готовься к полету.
Поднявшийся сильный ветер заставил Гильгамеша зажмуриться. Протерев запорошенные пылью глаза, он увидел странное создание: телом и лапами оно походило на невероятных размеров орла, но начиная с груди превращалось в мохнатого льва.
— Влезай на спину, вождь Урука, — тряхнуло гривой чудовище. — Я понесу тебя в страну бессмертия.
Ошеломленный Гильгамеш вскарабкался на перистую спину, обхватил руками гладкую шею. Существо обернуло к нему голову, лукаво мигнуло зеленым глазом.
— Держись, сын Лугальбанды. Полет будет долог.
Оно взмахнуло громадными крыльями и взмыло в небо. Кедровая гора скукожилась и провалилась вниз. Могила Энкиду пропала в зеленом море. Потрясенному взору Гильгамеша открылся необъятный мир.
Глава третья. Страна счастливых
Сначала внизу показался сосновый бор; долговязые ели плотными рядами прилегали друг к другу, скрывая от глаз ужасные тайны колдовского леса. В редких разрывах между разлапистыми ветками виднелись переплетения сухостоя, кочковатая трясина, бугорки муравейников. Вскоре непроходимые дебри остались позади, повсюду раскинулась ковыльная степь. Замелькали озерца и финиковые рощи, узкими полосками засеребрились ручьи, в тучах пыли понеслись стада антилоп. Крохотные деревеньки лепились к грязным речушкам. Селяне шли по колосящимся полям, собирали жатву, связывали урожай в снопы. На выгонах паслись стада волов и коз. Дети гоняли по дворам гусей, удили рыбу, грелись на солнышке.