Гильгамеш сделал шаг в чертоги богини печали, и юная чтица замолкла. Повернув к нему голову, она сверкнула хищными глазами и провозгласила:
— Смерть уже взяла этого человека.
Вождь отшатнулся, безмерно потрясенный ее словами. Он хотел бежать, но уперся спиной в каменное тело Энкиду. Напарник наглухо закрыл ворота, окостенелыми пальцами схватил локти Гильгамеша. Вождю показалось, будто на руках у него сомкнулись медные клещи. С ужасом и содроганием увидел он, как древние герои обратили на него свои взоры. Чуть покачнувшись, они отделились от шеренги и стали медленно приближаться к нему. Полный ужаса, Гильгамеш взмолился Энкиду:
— Названый брат мой, зачем ты держишь меня? Разве я враг тебе?
Но Энкиду ничего не ответил, лишь растянул подгнившие губы в смрадной ухмылке. Сумукан и Этана подошли к Гильгамешу. Глаза их горели злобным огнем, лица исказились от ненависти.
— Ты унизил мой город, — прохрипел Этана.
— Ты погубил мое дитя, — прошипел Сумукан.
Ноги Гильгамеша подогнулись, он упал на колени.
— В чем обвиняете вы меня? — возопил он в отчаянии. — В чем корите? Разве не боги покарали Киш? Разве не бессмертные сотворили Энкиду? Упреки ваши облыжны. Боги свидетели — я лишь исполнял их волю.
Он извернулся и вдруг выскользнул из цепких объятий покойника. Рванувшись к воротам, он распахнул ногой створки и бросился наутек. Прислужники Эрешкигаль устремились в погоню. Но Гильгамеш бежал так быстро, что вскоре они исчезли из виду. Он остановился, чтобы перевести дух. Внезапно перед ним появилась молодая девушка. Густо напудренное лицо ее выплыло из тьмы, словно бесстрастная маска смерти; обнаженное тело источало запах тлена, изорванная юбка, едва прикрывавшая чресла, распадалась от ветхости.
— Помнишь меня? — выдохнула она, вытаращив глаза.
— Кто ты? — шарахнулся в сторону Гильгамеш.
— Я та, над которой ты надругался в храме Нанше. Не забыл еще моих ласк?
Вождь ошеломленно замахал руками, пытаясь прогнать жуткое видение. Но оно не уходило. Наоборот, становилось все осязаемее. Гильгамеш различил синяки, оставленные на теле несчастной жадными пальцами, видел царапины, проведенные ногтями в момент величайшего наслаждения.
— Прочь, прочь, сгинь! — бормотал он, лихорадочно нащупывая на груди оберег.
Девица внезапно захохотала, обнажив белые клыки. Она плотоядно согнулась и выставила вперед руки с острыми когтями.
— За все заплатишь, — повторяла она, кошачьей походкой приближаясь к нему. — За все тебе воздастся, победоносный вождь Урука.
Гильгамеш издал короткий вскрик и бросился бежать. Ужасный голос неотступно преследовал его, нашептывая на ухо: «За все заплатишь, солнцеликий вождь, за все». Утомившись бегом, Гильгамеш перешел на ходьбу. Он шел, пугливо озираясь, каждое мгновение ожидая нападения. Вдруг он споткнулся и упал. Лик его на миг погрузился в пыль, горло заперхало от набившейся грязи. Яростно отплевываясь, Гильгамеш приподнялся на локтях и уперся взором в чьи-то ноги. Запрокинув голову, он увидел человека. Прищуренным взором тот смотрел на него и усмехался щербатым ртом.
— Вот мы и свиделись, господин Урука.
Гильгамеш вскочил на ноги, отряхнулся.
— Привет тебе, Лузина, — сухо сказал он. Немного помявшись, он заискивающе добавил: — Я вижу, ты не бедствуешь здесь.
Убитый им сайга сомкнул губы, надменно задрал подбородок.
— Ты прав, всемилостивая Эрешкигаль облагодетельствовала меня. Я верно служил богам и получил за это достойную награду. Мне не на что жаловаться. — Он скрестил руки и заносчиво глянул на вождя. — Но одного она не смогла мне дать: моей чести. Имя мое опозорено, память навеки запачкана грязью. Что скажешь ты в оправдание, вождь великого Урука?
— Ты хотел предать меня, — возразил Гильгамеш. — Я лишь покарал тебя.
— Вот как? Даже здесь, на холмах печали, ты упорствуешь в своем заблуждении. Так будь ты проклят, внук Солнца!
Огромные когти вдруг выросли на пальцах Лузины, а сам он обратился в могучего леопарда. Щелкнув клыками, зверь присел для прыжка. Глаза его загорелись недобрым огнем, шерсть вздыбилась, из глотки донеслось рычание. Гильгамеш похолодел. Испуганно выставив перед собой ладони, он отступил на шаг. Леопард прыгнул. В последний момент, подчиняясь какому-то неосознанному порыву, вождь отскочил в сторону и бросился бежать. Леопард помчался за ним. У вождя не было шансов спастись, но вдруг он ощутил пустоту под ногами и провалился вниз. Скатившись с какого-то обрыва, Гильгамеш вжался в землю и замер. Некоторое время он лежал не двигаясь, затем осторожно поднялся. Возле него стоял еще один человек. Внешность его показалась вождю смутно знакомой. Он окинул взором полноватое бритое лицо, задержал удивленный взгляд на плечах и шее, сплошь покрытых коркой из засохшей крови.
— Кто ты? — спросил он, с трудом двигая пересохшим языком.
— Не узнаешь меня? — насмешливо полюбопытствовал человек. — Я Акалла, которого ты принес в жертву Эрешкигаль. Видишь, дар твой пригодился. Акка ныне в тоске и ничтожестве дрожит в своем городе, а я пребываю здесь, среди безутешных душ и уныло бродящих привидений. Хороша компания для непорочного служителя Инанны, верно?
— Не суди меня строго, Акалла. Я должен был сделать это, чтобы вселить бодрость в моих воинов.
— Ах, вот как! Ты хотел всего лишь ободрить печени воинов. А не подумал ли ты о том, кто по твоей милости обречен будет вечно влачиться по холмам скорби? Не вспомнил ли, вознося священную булаву, о семье, оставленной без кормильца? Не озаботился ли судьбою детей, навек опозоренных бесславной кончиною отца? Думал ли ты обо всем этом, великий вождь Урука, когда опускал свою карающую длань на мою голову?
Гильгамеш безмолвствовал. Потрясенный, он стоял с опущенной головой и молча выслушивал упреки. Муки совести не терзали его, он знал, что боги направляли его руку, но встреча с жертвой, принесенной им богине ночи, до глубины души поразила вождя. Он узрел в этом страшный знак нерасположения к себе. «Неужели Творцы отвернулись от меня? — думал он, замирая от страха. — Неужели я в чем-то нарушил их волю?» Убиенный им служитель скрестил руки на груди.
— Тебе нечего ответить мне, Гильгамеш. Себялюбивый убийца, ты растратил все свои доводы. Так провались же ты в вечную бездну Апсу, божественный выродок.
Он вдруг начал разрастаться. Голова его стремительно понеслась вверх, руки и ноги разбухли, превратившись в подобия древесных стволов, живот надулся и стал похож на громадный барабан. Застыв от ужаса, Гильгамеш смотрел, как великан склонил к нему голову, ухмыльнулся и начал медленно заносить ступню, желая растоптать человечка в лепешку. Мгновенно очнувшись от ступора, Гильгамеш метнулся в сторону. Тьма поглотила исполина, лишь отдаленный рев его глотки гремел в пустоте, наполняя тело вождя мелкой дрожью. Промчавшись шагов пятьсот, он замедлил ход, затем остановился. Страх и отчаяние овладели им. Он не знал, куда податься, везде его поджидала опасность. Чуть обернувшись, он заметил невдалеке фигуру воина. Серебряный шлем на голове ратника отливал перламутром, тяжелый доспех поблескивал медными бляхами. В полумраке Гильгамеш не мог различить его лица, но когда воин приблизился, вождь мгновенно узнал его и затрясся еще сильнее.
— Ты ли это, Бирхутурре? — спросил он сдавленным шепотом.
— Я, господин, — ответил ратник.
Теперь Гильгамеш ясно видел раны, нанесенные ему людьми Акки. Спекшаяся кровь чумными бубонами налипала на разорванную кожу. Изуродованное тело парило над землей, не касаясь поверхности ногами.
— Ты тоже пришел расквитаться со мной? — спросил вождь.
— Я пришел, чтобы спасти тебя, господин.
— Спасти меня? Как ты можешь спасти меня?
— Я помогу тебе выбраться в мир живых.
— Разве ты не испытываешь зла ко мне?
— За что я должен злиться на тебя, господин?