Лейтон зачерпывает еще горсть и протягивает миску мне.
— Ну, и зачем я здесь? — Лейтон встречается со мной взглядом.
Никогда не считал себя скрытным, но в последнее дни явно тяну время. Мне хочется открыться ей, довериться. Я знаю, Лейтон не станет трепать о моих слабостях, но легче от этого не становится.
— Ты что, не видишь игроков на поле?
Она смеется и прижимается головой к моему плечу – лишь на миг, а затем снова выпрямляется и принимается за попкорн. И все же молчит, ждет, когда я прерву тишину и объясню наконец, зачем она здесь. Зачем притащил смотреть на пустое бейсбольное поле.
— В прошлом году...
— Нет! — ее ноги соскальзывают со спинки переднего кресла, Лейтон разворачивается ко мне и кладет ладонь на бедро. — Я же сказала: не нужно оправдываться.
— Я сам хочу.
— Мое мнение о тебе это не изменит – а оно, надо признать, весьма лестное. Ту чушь в подворотне я несла только из-за собственных заскоков и страха. Ты ничего не должен. Никаких объяснений.
— Вот поэтому я и хочу рассказать.
Она мягко улыбается, ведя ладонью вниз по моему бедро. В штанах все напрягается. Будь Лейтон моей, я бы уже, наверное, прикидывал, как поудобнее ее трахнуть на этих дурацких жестких креслах.
— Хорошо. Если тебе правда этого хочется, — голос звучит мягко, нежно.
Я смотрю на зеленую траву, на рыжие дорожки между базами, на пустые трибуны стадиона.
— В начале прошлого года мне и так было несладко. Я бесился, что не взял «Золотую Перчатку», и вечное желание всем все доказать только сильнее обострилось.
— Желание доказать? — она хмурится. — Никогда бы не подумала...
— Все началось давным-давно, еще при тренере Линдене.
— Ну и мудак же он был, — ей ли не знать: он вел в школе физкультуру и основы здоровья.
— В общем, он в меня не верил. Заявлял, что нужен только для того, чтобы питчер на моем фоне выигрышно смотрелся. И постоянно мудрил со временем на поле.
Лейтон отпивает воды из бутылки.
— Но разве ты не вошел в сборную штата?
Я киваю.
— В выпускном классе, когда Линден уже ушел на пенсию. Но слова о том, что из меня ничего не выйдет, намертво засели в голове. А потом, когда после колледжа попал в низшую лигу, меня и вовсе отдали в довесок при обмене другого игрока, — пожимаю плечами, вспоминая, как сомневался в себе и собственной ценности. Думал, вообще никогда не выйду на профессиональное поле. — В нашей профессии хватает взлетов и падений.
— Но ты выстоял. Тебя обожает столько фанатов, Хейс. Ты доказал, что Линден ошибался. Добился своего.
Я смеюсь, и смех звучит до омерзения фальшиво.
— Я никогда не брал «Золотую Перчатку». За всю карьеру не получил ни одной серьезной награды. Да, играю стабильно и ровно, если не считать прошлый год, но я – расходный материал. Поэтому «Кольтс» и подписали меня всего на сезон. Просто тянут время, пока не подвернется какой-нибудь молодой и дерзкий кэтчер, и тогда я вылечу.
— Это не так, — возражает она. — Им повезло, что ты есть.
Я вскрываю пачку «Твикса» и достаю одну палочку.
— Короче, я был в бешенстве: выдал лучший год в лиге, а «Золотую Перчатку» все равно отдали другому. Я всегда верил: если пахать до седьмого пота, награда придет, но в моем случае это не сработало. И тогда решил, что насрать. Я уже вовсю уходил в штопор, когда на выездную игру внезапно приехали отец с матерью, — я протягиваю упаковку. — Извини, в следующий раз затарюсь «Твиксами» и для тебя.
Лейтон улыбается – так, будто просит не пытаться отшутиться, – но одну палочку все же берет.
— То, что они приехали на выезд не в Чикаго, сразу меня насторожило. Но Келли с ними не было, и я подумал: будь что-то совсем плохое, она бы тоже примчалась.
Помню, как хотел написать Келли из раздевалки перед ужином, который перевернул всю мою жизнь. Но решил, что раз я старший, родители сначала все расскажут мне, чтобы помог сестре с этим справиться. Оказалось, я узнал последним.
— Ни отец, ни мать ни слова не сказали о матче и о том, как паршиво я играл. Наверное, это была худшая игра в сезоне. Мы пошли в ресторан, и там они огорошили: мама прошла плановое обследование, и у нее что-то нашли. УЗИ и биопсия подтвердили опасения врачей – рак.
У Лейтон вырывается короткий, сдавленный звук.
— На руках уже был график химии. Они знали, какие шаги предпримет врач, и подробно объяснили, что будет происходить дальше. Каких результатов надеются достичь. А я должен был сопровождать их на приемах.
— Они все понимали, — Лейтон поворачивается ко мне и берет за руку. Она ведет большим пальцем по моему указательному, и от мимолетного касания веет таким теплом, какого я давно не чувствовал.
— Поначалу я был просто в шоке. Ни слова не сказал... только извинился, оставил салфетку на стуле, ушел прямиком в ванную и там разрыдался.
Глаза щиплет, но я загоняю слезы поглубже, не желая вспоминать, как зашел отец и крепко, до боли, сжал меня в объятиях. Его слезы пропитывали белую шелковую рубашку, и мы оба цепенели от ужаса, что можем ее потерять.
— А после этого стало совершенно плевать на результативность, на все эти страйки и победы. Я просто хотел быть здесь, в Чикаго, рядом с ней. Держать за руку во время процедур, смешить, чтобы хоть как-то отвлечь от яда, который вливали ей в кровь. Но мама и слушать не хотела. Сказала, что для нее нет большей радости, чем смотреть, как я играю – она ведь знала, как я люблю бейсбол. И я остался. Но в итоге умудрился запороть и это.
Лейтон бросается ко мне, обвивая руками шею. В ладони хрустит пластиковая бутылка, а пачка «Трикси» вжимается в ребра.
— Она любит тебя. Ты никогда ее не разочаровывал, — шепчет она на ухо.
И как раз в тот миг, когда кажется, что я больше не сдержусь, Лейтон отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.
— Ты замечательный сын, отличный брат и великолепный игрок.
Ее слова значат для меня очень много, но не уверен, что готов в них поверить.
— Просто не хочу, чтобы ты думала, будто тот человек, которым я был в прошлом году – это настоящий я. Это не так. То была самая дерьмовая, самая изломанная версия.
Лейтон откидывается назад, и едва она возвращается на место, мне тут же начинает не хватать тепла.
— Спасибо, что доверился. Знаю, это непросто, но я никогда не считала тебя подонком. Я видела, что ты проходишь через худшую главу в своей жизни и просто не справляешься.
— Я тусовался, чтобы забыться, но девушек было не так уж много. Куда меньше, чем ты, наверное, думаешь.
Я замечаю, как Лейтон едва заметно напрягается.
— Зачем рассказываешь? Это твое дело, не мое.
— Мне важно, что ты думаешь. Хотел прояснить, что тогда творилось в голове. Хотя ты ведь сбежала от того поцелуя, решив, что я причиню боль... так что, возможно, это уже тогда что-то говорило о моей репутации.
Лейтон встает и отходит на несколько кресел в сторону, обхватив себя руками. Она пристально смотрит на поле, и очевидно, что ее что-то гложет. Только я понятия не имею, что именно.
Наконец она поворачивается ко мне.
— Есть кое-что, чего ты не знаешь о той ночи.
Глава 31
Лейтон
Желудок скручивает при мысли о том, что предстоит рассказать Хейсу правду, но я должна быть честна.
— Чего я не знаю? — он выпрямляется в кресле, позабыв про лакрицу, попкорн и воду.
— Я плохой человек.
Он фыркает.
— Очень в этом сомневаюсь, Лейтон. Ты самый милый человек из всех, кого я знаю.
Я несколько секунд молча смотрю на него.
— Спасибо, что поделился этим со мной. В прошлом году я лишь со стороны наблюдала за тем, через что проходила твоя семья. Старалась поддерживать Келли и я иногда, в обеденный перерыв, навещали твою маму в больнице во время процедур. Не обязательно было все это рассказывать, чтобы я поняла: ты уже не тот парень, каким был год назад. Я знаю, насколько вы близки и как тяжело тебе пришлось. И понимала тебя... — я качаю головой, подбирая слова, — до определенной степени, но мне жаль, что у тебя не было кого-то, на кого мог бы опереться.