— Мне пора, — я встаю, высвобождая руки.
К счастью, он не возражает.
— Я тебя провожу.
Вот и все, полагаю. Хейс признается, что я ему нравлюсь и что он готов начать отношения, как только дам добро, а я снова просто сбегаю.
— Можно я кое-что спрошу, перед тем как ты уйдешь? — произносит Хейс, когда мы доходим до барной стойки на крыше. В голосе звучит боль.
— Эм, конечно.
— Можно тебя обнять? — его робкая и трогательная улыбка не оставляет выбора. Я бы ни за что не смогла отказать. — Сама знаешь, терапия и все такое. Я чувствую себя уязвимым, а объятия вырабатывают окситоцин, — он широко раскидывает руки.
— Это очень плохая идея, — бормочу я, но все равно шагаю в его объятия.
Хейс обхватывает меня за талию, плотно прижимая к себе. У него широкая и твердая грудь, но держит меня так, словно я – самый ценный плюшевый медведь, которого он только что выиграл на ярмарке.
Хейс опускает подбородок и зарывается носом в мои волосы. Ощущения просто головокружительные и нереальные. Я годами избегала Хейса, а теперь он обнимает меня так, словно понимает все те испытания, с которыми пришлось столкнуться. Я не знаю, повторится ли это когда-нибудь снова, поэтому пытаюсь запомнить чувство. Его запах. Но если когда-нибудь надеюсь выбросить его из головы, то не могу позволить этому продолжаться. Поэтому пытаюсь отстраниться, но он сжимает меня только крепче.
— Двадцать секунд, — его дыхание согревает шею.
— Какая конкретная цифра, — шепчу я, полностью поглощенная дурманящим коконом.
— Погугли, — шепчет он в ответ. — Именно столько нужно, чтобы окситоцин начал действовать.
Пальцы успокаивающе поглаживают меня вдоль позвоночника. Ритм настолько гипнотический, что я еще глубже растворяюсь в его объятиях. Хейс зарывается лицом в мою шею, вдыхая и выдыхая, словно пытается успокоиться, но не выходит. Потому что, когда моя рука проскальзывает между нами и ложится ему на грудь, чувствую, что сердце колотится как сумасшедшее.
— Лейтон.
Я никогда не слышала, чтобы мое имя произносили с таким благоговением. Одно слово, прозвучавшее как мольба.
— Хейс, — отвечаю таким же тоном, но это скорее похоже на капитуляцию. Я неосознанно облизываю нижнюю губу – молчаливое согласие.
Мы как запутавшаяся лента: чем дольше переплетены, тем сильнее изнашиваются барьеры.
Его щека касается моей один раз, затем второй, и наши губы встречаются. Мягкое, осторожное, долгое прикосновение. Никто не отстраняется, и мы продолжаем дразнить судьбу, пока годами сдерживаемый голод не прорывается наружу.
Его губы на моих – горячие, требовательный и соленые от попкорна. Его язык скользит по моему с такой жаждой, что в горле рождается глухой стон.
Руки Хейса повсюду: скользят по бокам, спускаются к бедрам, обхватывают лицо с нежностью, которая так контрастирует с сокрушительным поцелуем. Я вцепляюсь в его рубашку, притягивая еще ближе, хотя между нами и так не осталось ни миллиметра свободного пространства.
В какой-то момент мы отшатываемся к стене, и я с глухим стуком ударяюсь спиной о холодный кирпич. Он прижимает меня к ней, бедра слиты воедино, и от трения проскакивают искры. Одной рукой он зарывается в мои волосы, запрокидывая голову, чтобы целовать еще глубже, а другой сжимает бедро, заставляя обхватить его за талию.
Мы оба тяжело дышим, и в пустом баре звуки кажутся почти непристойными. Я теряю счет времени. Остается только это: его тело, мое и раскаленная искра того, чего мы никогда себе не позволяли.
Он отстраняется первым и прижимается лбом к моему. Темные глаза дико шарят по моему лицу, дыхание сбито.
— Прости, — шепчет он, не сдвигаясь с места. — Мне не следовало...
Я поднимаюсь на носочки и снова прижимаюсь к его губам. Хейс тут же перехватывает инициативу в поцелуе, а я трусь центром о его твердость, забывая обо всех причинах, по которым мы считали это плохой идеей.
К черту правила, списки и все то дерьмо, из-за которого вечно переживаю.
Я протискиваю руки между нами и расстегиваю пуговицу на его брюках. Я – само желание. Пальцы хватаются за собачку молнии. Я собираюсь взять это для себя.
Звук захлопнувшейся двери громом отдается в небольшом помещении. Мы резко отрываемся друг от друга и поворачиваем головы.
Хейс стонет.
— Безупречный тайминг, как всегда, Зверюга.
Глава 32
Лейтон
В гостевой – которая, по сути, уже стала моей – спальне я раскладываю по местам вещи, кочевавшие из чемоданов в корзины для белья с самого переезда. Последние два дня я только и делала, что вылизывала дом, стараясь навести идеальный порядок к визиту соцработника. Хейс должен появиться с минуты на минуту: мы собираемся объявить детям, что стали парой. О том, что все это лишь фикция, знать не положено – нельзя рисковать, иначе они могут случайно выдать тайну.
Правда, после того поцелуя в баре на крыше я нет-нет да и ловлю себя на мысли, что хотела бы, чтобы все было всерьез. Переспи я с Хейсом в тот вечер – и проблем стало бы в разы больше. К счастью, Истон нас прервал, а когда Хейс провожал меня до такси, мы оба признали: подобное не должно повториться.
С тех пор каждую ночь я ласкаю себя, представляя, чем бы все закончилось, не помешай нам Истон. Стоит об этом вспомнить, и по телу разливается жар, точно густая обжигающая лава. Меня еще никогда так не целовали.
В комнату влетает Линкольн и с разбегу падает на кровать, заставляя наконец выкинуть из головы мысли о том, как Хейс прижимался возбуждением к моей проиежности.
— Ты убрал чистую одежду в комод? — спрашиваю я, развешивая вещи в шкафу.
— Ага.
— И ничего оттуда не вываливается? Ящики плотно закрыты? — скептически поглядываю на него, складывая толстовки на полку.
— Угу.
— А в этом шкафу полно места, — продолжаю возиться с вещами.
— Надо перекрасить стены, — говорит Линкольн. — А в твоей квартире они какого цвета?
Я оглядываюсь по сторонам. Это, пожалуй, самая маленькая спальня в доме, но я не жалуюсь.
— Скучного кремового цвета. В квартире мне не разрешали красить стены.
В комнату заходит Лейк и присаживается на край кровати.
— А почему бы тебе не переехать в спальню мамы и папы? Тогда была бы своя ванная.
Это единственный минус жизни в гостевой комнате. Ванную я делю с Линкольном и Монро. У Лейк своя, примыкающая к спальне, а нам троим приходится тесниться в общей. Обычно я в итоге спускаюсь краситься на первый этаж.
Но сама мысль о том, чтобы занять комнату Скай...
— Даже не знаю.
Линкольн помалкивает – вероятно, считает, что их спальню не стоит трогать.
— Зачем так убиваться? — Лейк закидывает ногу на ногу. — Какая разница, лежат твои вещи в чемодане или нет?
— Большая, потому что иначе кажется, будто я здесь на птичьих правах. Одной ногой вошла, другой – еще на пороге, — достаю мешок с обувью и задвигаю его на дно шкафа.
Лейк ложится на бок, подперев голову ладонью, и наблюдает за мной.
— По-моему, вся эта затея с проверкой условий – полная чушь. Почему нашего мнения никто не спрашивает?
Я уже обсуждала это со всей троицей.
— Малы еще. Нам нужно произвести идеальное впечатление. И не забывайте: в следующие выходные вы едете к дяде Артуру и тете Джулианне.
Линкольн переворачивается на спину и начинает картинно дрыгать руками и ногами.
— Они же та-а-акие скучные. Тетя Джулианна на прошлое Рождество подарила мне пазл.
— Там были логотипы всех команд Главной лиги бейсбола, — вставляет Лейк, поглядывая на меня так, будто пытается сгладить углы, хотя я прекрасно знаю: ехать ей хочется не больше брата.
— И кому хочется собирать эти пазлы? Тоска.
Я закидываю туфли в самый дальний угол шкафа – сомневаюсь, что соцработник полезет в такую глубь. Обувь натыкается на что-то, и звук получается совсем не такой, как если бы она ударилась о стену или пол.