— А что вы хотите услышать? Счет был ноль-два в мою пользу, потом перестал попадать в зону и быстро растерял преимущество. В девятом иннинге нельзя давать первому же игроку свободный проход. Это мой косяк.
Я оглядываюсь по сторонам и понимаю: отдуваться за всех, похоже, придется мне. Больше никто отвечать на вопросы не намерен. Истон просто сидит и теребит цепочки.
— Хейс, вы уже давно ловите подачи Фостера, — подает голос следующий журналист. — Заметили в том иннинге какие-то технические огрехи? Не думали выйти к нему на горку?
Я подавляю подступившее раздражение.
— Да не особо. Подачи все еще шли четкие. Фастбол летел как надо. Думаю, дело скорее в выборе подач. Я пытался запутать бьющих, но, пожалуй, слишком уж мудрил вместо того, чтобы атаковать в лоб. Мой косяк.
Следующий репортер, на которого указываю, вечно прет напролом, так что не удивляюсь, когда он впивается взглядом в Деккера.
— Деккер, та ошибка на простом граунд боле... насколько тяжело выкинуть такое из головы прямо по ходу игры?
Деккер, в отличие от Фостера, выпрямляется и придвигается к микрофону.
— Да уж, паршиво вышло. Мяч как-то странно подпрыгнул, но я все равно обязан был его брать. Девятый иннинг, два аута – тут нельзя давать сопернику ни единого лишнего шанса.
Я киваю следующему журналисту, и тот берет на мушку Истона. Понятия не имею, что тот вообще здесь забыл. Если не считать страйк-аута, Истон провел отличный матч.
— Истон, внизу девятого вы на бите выглядели как-то дергано. Будь вы капельку терпеливее, могли бы заработать уок44.
— А в чем, собственно, вопрос? — уточняет Истон. Репортер уже открывает рот, чтобы пояснить, но Истон его обрывает: — Я бьющий. И играю именно так. Если вижу мяч, по которому могу вложиться, я его не пропущу.
Я указываю на следующего и внутренне содрогаюсь: ну чего вам еще надо? Мы сегодня облажались, разговор окончен.
— У вас уже три игры подряд все валится из рук в концовке. Это усталость середины сезона? Или психологический надлом?
Фостер бурчит что-то подозрительно похожее на «пошел ты», так что я поспешно подаюсь поближе к микрофону.
— Таланта нам не занимать. Нужно просто доверять навыкам, а не пытаться в одиночку спасти мир. Бейсбол быстро сбивает спесь, стоит только начать форсировать события.
Когда с дежурными расспросами покончено, пресс-конференция превращается в своего рода свалку: журналисты вскакивают и выкрикивают вопросы наперебой.
— Деккер, что скажете парням после такого матча?
— Спустить в унитаз и забыть. Сделать выводы и двигаться дальше. Сдаваться никто не собирается. Завтра новая игра. В этом и прелесть бейсбола: у нас всегда есть шанс завтра снова оказаться на коне.
Поднимается следующий репортер.
— Истон, после поражения ваш средний показатель упал ниже трехсот. Как удается не зацикливаться на этом?
Истон хмыкает.
— Я раздосадован, это же очевидно. Мы все в игре достаточно долго, чтобы знать цену пахоте. Просто продолжаешь выходить на поле, и в какой-то момент колесо фортуны обязательно повернется в твою сторону.
— Последний вопрос, — подает голос пиарщик из угла зала.
Слава богам, я уже мечтаю поскорее свалить.
Поднимается какая-то журналистка, кажется, раньше я ее не видел. Совершенно незнакомое лицо.
— Хейс, ходят слухи, что ваша недавняя ударная серия на бите как-то связана с благополучием на личном фронте. Однако после трех поражений подряд не кажется ли вам, что фокус внимания несколько... сместился?
— Твою мать, — бормочет Фостер.
Мне-то поначалу показалось, что вопрос ведет к чему-то дельному, пока под занавес она не сделала резкий разворот на сто восемьдесят градусов.
— Полагаю, моя игра никак не зависит от девушки – за исключением тех случаев, когда я играю блестяще, разумеется, — и я подмигиваю для пущего эффекта.
Зал взрывается смехом, но журналистка продолжает стоять – кажется, ее это ни капли не впечатлило.
— Многие считают, что отношения в разгар сезона могут стать помехой. Что вы на это ответите? — не унимается она.
— Ничего. Те, кто строит подобные догадки, никогда не бывали в моей шкуре.
В зале воцаряется тяжелая тишина, а она все стоит. Какого черта женщине от меня нужно?
— Самый-самый последний вопрос, — повторяет пиарщик.
Я глубоко вдыхаю.
— Разумеется, — она улыбается. — И снова к Хейсу.
— Кто бы сомневался, — бросаю я, стараясь не выдать глухого раздражения.
Кое-кто в зале негромко посмеивается.
— Вы всегда казались человеком довольно закрытым, Хейс. Что заставило выставить отношения на всеобщее обозрение?
— Думаю, тут все просто. Когда любишь человека, хочется, чтобы об этом знал весь мир.
Наконец-то она садится.
Пиарщик выходит вперед, вскинув руки, пока репортеры наперебой выкрикивают новые вопросы, мы вчетвером поднимаемся со своих мест.
— Рипли сейчас подойдет.
Мы выходим из конференц-зала и нос к носу сталкиваемся с менеджером. На руках он держит девчушку лет шести, а рядом стоит блондинка.
— Ну, как все прошло? — Рипли передает малышку стоящей рядом женщине.
— Лучший момент в жизни, — язвит Истон. — А это ваша благоверная? — он протягивает руку женщине, которая на вид куда ближе к нам по возрасту, чем к менеджеру.
Рипли одаряет его тяжелым бесстрастным взглядом.
— Это мои дочь и внучка.
Фостер усмехается. Я бросаю на него вопросительный взгляд.
Фостер хлопает Деккера по плечу.
— Привет, Пенелопа, — бросает он и направляется дальше по коридору.
— Фостер. Деккер. Вечно я натыкаюсь на братьев Дэвис, — в ее голосе сквозит неприкрытая язвительность.
Я смотрю на Истона, надеясь понять, что вообще происходит, но тот выглядит не менее ошарашенным.
Из конференц-зала высовывается парень из пресс-службы.
— Они готовы, ждут вас.
— Идем, Хейсел, побудешь моим громоотводом, — Рипли забирает малышку из рук Пенелопы.
— Деда! — хохочет она, когда тот принимается щекотать живот.
— Пап, — Пенелопа переводит взгляд с отца на Деккера и обратно. — Нельзя просто прикрываться ребенком, чтобы отвлечь от себя огонь, — она заходит вслед за отцом и дочерью в зал для пресс-конференций.
Едва дверь закрывается, мы с Истоном разом оборачиваемся к Деккеру.
— Ты знаешь дочь тренера? — спрашивает Истон.
— Было дело, сто лет назад, — буркает Деккер и стремительно уходит прочь по коридору.
Мы с Истоном на мгновение замираем, переглядываясь. Кажется, ситуация становится все интереснее.
— Такое чувство, что я тебя совсем не знаю, — ворчит Истон, припустив следом за Деккером. — Что это за дружба такая, если ты даже не обмолвился, что знаком с дочерью нового тренера?
Я усмехаюсь, мельком глянув на часы в раздевалке. Черт, пора поторапливаться.
Мы заходим внутрь, хватаем вещи и покидаем стадион. До жилого корпуса рукой подать. Сейчас скинем барахло и двинем к Лейк на день рождения.
По пути домой мы с Истоном понемногу отходим от паршивой игры, но вот между Фостером и Деккером тучи только сгущаются. Напряжение в воздухе такое, что хоть ножом режь.
— Что, Пенелопа так вскружила тебе голову, что даже ловушку опустить не смог? — подкалывает брата Фостер, когда мы уже почти доходим до здания.
— Слушай, у всех бывают неудачные дни, — пытаюсь я сгладить углы.
— Да пошел ты. Сам допустил уок. Этот ран на твоей совести, — Деккер тычет в брата пальцем, и, судя по лицу Фостера, тот готов этот палец сломать.
— К тому же мяч отскочил коряво, я сам видел, — вставляет пять копеек Истон.
— Все это не важно. Мы ничего не показали на бите, и вина лежит на каждом, — роняю в надежде, что это хоть немного остудит пыл.
Деккер замирает и резко разворачивается к Фостеру.
— Вечно у тебя все кругом виноваты. Зачем вообще сюда приперся?
По ухмылке Фостера ясно: сейчас ляпнет лишнего.