— Тут воды не было и быть не может, — сказал подошедший дядька.
— Почему?
— Кембрийская глина.
— Но ведь была?
— Никогда.
Он окинул взглядом мой недачный прикид, портфель канцелярского вида и улыбнулся самодовольно:
— Я знал, что нагрянет комиссия.
— Откуда ж знали? — мне было выгодно заделаться членом комиссии.
— Как не знать, если этот колодец мы с Сашкой рыли.
— До воды дорылись?
— Какая вода! Глина пересохла до каменного вида.
Мое сознание окаменело, как эта самая кембрийская глина. Как же так? Эдик показывал журнал со статьей о ведунье, нашедшей воду для садоводов. Я задал главный вопрос:
— Кто вас нанимал рыть?
— Командовала дамочка солидной наружности.
— Вы упомянули комиссию?..
— Да, была, из одних ученых и журналистов. Приняли работу. Даже воду замеряли.
— Воды же не было!
— Дамочка взмолилась: мол, ребята, выручайте — сделайте воду. Дам хорошие бабки. Ну, мы и сделали.
— Копнули глубже?
Он запнулся, видимо, решая, можно ли откровенничать с посторонним человеком. Победило желание похвастать своей значимостью:
— Ночью подогнали пару цистерн с водой и в яму плюхнули. Неделю она стояла, правда, сильно мутная. Комиссия была довольна, дамочке руку пожимала...
Покидать запахи варенья и краски цветов мне не хотелось, но в автобус я сел довольный. Странно устроен человек... Мне бы, как следователю, огорчиться фактом мошенничества. Я же успокоился, потому что мое материалистическое сознание поколебать не удалось. А что бы я делал, окажись Нонна Глебовна в самом деле колдуньей? Впрочем, оставалась загадка с трупами. Я отправился проверять третий пункт моего списка, когда она приворотом вернула мужа в семью...
Дверь открыл низкорослый человек лет тридцати. И не открыл, а приоткрыл. Я спросил:
— Вы Игорь Матвеев?
— Допустим.
— Значит, я к вам.
Придавленная с той стороны дверь не шелохнулась. Пришлось доставать удостоверение. Он впустил меня, сильно удивившись:
— Не знал, что следователь прокуратуры ходит по квартирам, как участковый врач.
— Я не по уголовному делу.
— А по какому?
— Собираю материал по криминальной психологии, — пришлось мне сочинить.
Он провел меня в комнату, выпроводив из нее женщину и девочку, видимо, жену и дочку. Я сел на диван, испытывая смущение — вторгся в семью по пустяшному поводу, — и заторопился:
— Гражданин Матвеев, у вас с женой когда-то была размолвка...
— И вчера была.
— Я про ту, когда вы покинули семью, а жена обратилась за помощью к ведунье Нонне.
— A-а, глупая история. Видели, у меня не рост, а росточек. Сперва ведунья предложила увеличить его на пять сантиметров. Я отказался. Тогда выяснилось, зачем она пришла — хотела, чтобы я на неделю вернулся к жене. Якобы от этого зависит ее престиж...
— Вернулись?
— Пожалел, она чуть не плакала.
— Зачем ей это было нужно?
— Для журналистов. Якобы она вернула блудного мужа в семью напряжением своего биополя.
— Ну а жена что?
— Ей за молчание Нонна отвалила приличную сумму.
Я впал в размышлизмы. Виртуозные способности ведуньи направить бы по рациональному пути. В милицию, для которой она якобы отыскала пропавшего, я решил не ходить — не позориться.
— Гражданин Матвеев, все-таки польза от ее биополя есть?
— Какая?
— Семья не распалась, вы при жене...
— Это уже другая жена.
Глава 10
Меня раздражала не ведунья. Что с нее взять — мошенница. Злили журналисты, падкие на сенсации. Нонна Глебовна для них — что добыча для грифов-падальщиков. Гадость опишут, глупости добавят. Вел я как-то расследование убийства на бытовой почве: алкаш спьяну пырнул ножом жену. Журналист взял у него интервью и все, что тот наплел, выдал в газете — без консультации со следователем, с адвокатом. Выходило, что алкаш действовал в состоянии необходимой обороны: жена замахнулась на него тарелкой, а он ее, значит, ножом.
Секретарша Тонечка приоткрыла дверь и бросила мне, само собой, торопливо:
— Сергей Георгиевич, к прокурору.
Неужели прознал, что я день болтался по городу? Или новое дельце, или отчет по срокам расследования, или выезд на происшествие? Тут не угадаешь...
Виталий Аркадьевич, как всегда, в мундире старшего советника юстиции, выглядел генералом. И, как всегда, начал разговор не с того, зачем вызывал, а с темы посторонней:
— Сергей Георгиевич, как вы относитесь к понятию «доброта»?
— Предпочитаю понятие «гуманизм».
— Классик сказал, что не красота мир спасет, как принято считать, а доброта. Согласны вы?
— Мир спасет не красота и не доброта, а разумность.
Прокурор мне нравился тем, что не только заботился об уголовных делах, но и размышлял о них. Я не привечал тех, что был зациклен только на своем деле, но все же к чему посреди рабочего дня заводить разговор о доброте? Но он продолжил:
— Доброта... Раньше звери кушали людей, а теперь люди едят зверей. В пансионате «Зорька» администрация съела медведя, любимца детей.
Вот к чему разговор о доброте. Не хочет ли прокурор возбудить уголовное дело, а расследование поручить мне? Я тут же начал придумывать отговорки. Но он неожиданно спросил:
— Как дела с трупаками?
— Разбираемся, Виталий Аркадьевич...
— В приемной сидит женщина, ее надо опросить.
Я сопроводил ее в свой кабинетик. Она дисциплинированно выложила передо мной паспорт, хотя я не просил: Елена Александровна, пятидесяти семи лет, пенсионерка. Я спросил:
— Вас пригласили в прокуратуру по телефону?
— Нет.
— Повесткой?
— Тоже нет.
Я спрашивал, потому что уголовного дела о негуманном отношении к медведю еще не возбудили.
— Елена Александровна, неужели вас доставили на машине с мигалкой?
— Я сама приехала на автобусе.
Понятно. О том, что медведя больше нет, писали многие газеты. Возмущались, протестовали, клеймили, требовали наказать виновных... Видимо, Елена Александровна была из сотрудников пансионата и не стала дожидаться вызова.
— Медведь вкусный был? — спросил я мстительно.
Ее голова, до этого момента поникшая, вскинулась тяжело. Она смотрела на меня так, будто я только что влетел в форточку. И сказала каким-то малозвучно-абстрактным голосом:
— Не понимаю вас...
Мы помолчали обоюдно. Первой заговорил она:
— Я пришла с жалобой.
— На что жалуетесь?
— У меня сын умер...
— Извините, Елена Александровна, я кое-что перепутал.
Прокурор ввел меня в заблуждение разговором о добре и зле, о съеденном медведе. Объяснять это посетительнице ни к чему, извиняться вроде бы глупо, поэтому все свое сожаление я вложил в голос, спросив чуть ли не елейно:
— Что случилось с сыном?
— Умер от инфаркта в двадцать восемь лет...
— У вас, наверное, трудности с похоронами?
— Никаких трудностей: сына-то нет.
— Нуда, умер...
— Нет как такового.
Ее лицо вспотело до влажного блеска, и я не сразу догадался, что оно таким стало от постоянных слез. Но я не понимал эту женщину, что выразил молчанием. Она спохватилась:
— Сейчас объясню. Андрей умер ночью. После врача я вызвала труповозку. Сказали, что придет часа через два. Сидеть одной страшно. Моя квартира на первом этаже, и я поднялась к соседке этажом выше. На двери оставила записку, где я. Часа через полтора — стучат. Приехала труповозка. Я спустилась, открыла дверь, санитары вошли... А тела Андрея нет.
— Вот и четвертый труп, — буркнул я.
Глава 11
Выходило, что Елена Александровна пережила два удара: смерть сына и пропажу его тела. Первый удар был жесток, но понятен, а второй лежал где-то за гранью разумного. Чем я мог помочь? Как ни парадоксально это звучит, но только возвращением тела.