Но начинка в патроне оказалась иной. Лиловая вспышка, несильная, не слепящая, вырвалась из ствола и окутала приближавшуюся фигуру светящимся облачком. Словно рой светлячков был в патроне. Но эти светлячки стоили ос — жестоких, злых и беспощадных. Нападавший зашипел, как шипит раскаленное и опущенное в воду железо. Зашипел и кинулся прочь. Через несколько мгновений и он, и окружавшие его светлячки скрылись за гаражами, что стояли метрах в сорока от дома.
Я положил топорик на землю и, не опуская пистолета, достал фонарик. Он светил тускло, беря пример с луны в облаках.
Увидел я достаточно. В пыли лежала баба Настя, руки и лицо ее были в крови.
Я прикоснулся к артерии на шее.
— Ох, доктор, ушел он, окаянный? Ушел?
— Убежал. — Похоже, санитарка пострадала меньше, чем мне думалось. — Как вы себя чувствуете?
— Кажется... Кажется, ничего не сломала... Но покусал, поцарапал он меня... если б не ты... — Баба Настя всхлипнула и стала подниматься. Я хотел помешать ей: мало ли, сначала сгоряча вскочит, а потом коллапс. Но она уже стояла, тихонько подвывая, не зная, что делать, куда бежать.
Не знал и я. Поэтому осмотрел раны более внимательно и решил оставить больную у себя. У себя дома то есть. Раз уж так получилось. Небольшая аптечка, что хранится на дому, позволит обработать раны. Укушенные раны. И весьма глубокие. Баба Настя просто находится в возбужденной стадии шока, потому и держится. Адреналин. Но хватит его не надолго.
— Эй, Корней Петрович, ты стрелял?
Голос донесся из углового окна. Сосед сбоку, Володя.
— Я.
— Видишь, это он, я ж тебе говорил, — сказал он, обращаясь к кому-то в комнате.
К жене, к кому ж еще. Затем опять повернулся в окно:
— А зачем?
— Бандит напал на бабу Настю, санитарку. Ранил.
— Ее в больницу нужно?
— Нужно. Только телефон не работает, да и «скорая» с больным уехала далеко.
— Моя машина на ходу. На ней и отвезем, ладно?
— Отлично.
Минуту спустя Володя уже шел к гаражам. На селе люди отзывчивей, чем в городе. Или Володя просто подумал, что рано или поздно я пойму: он смотрел в окно, а на помощь не шел. Еще обижусь. А жить в селе, если на тебя обижен хирург, не совсем удобно. Особенно если хирург этот связан с милицией и даже имеет пистолет, а ты возишь из глухой деревеньки самогон на продажу.
Поэтому Володя и решил сделать доброе дело. Оно, доброе дело, не пропадет.
Слышно было, как Володя отпирает гаражный замок (не три-четыре, как в городе, правда, и машина у него не «Мерседес»), скрипит воротами (нарочно не смазывает, противоугонная сигнализация), терзает стартер. Наконец мотор ожил, затлели фары, и машина, «Жигули»-шестерка, подкатила к нам.
— Аккумулятор подсел, — сообщил Володя.
Вместе мы посадили бабу Настю на заднее сиденье, где предусмотрительный сосед постелил ветошку, опасаясь кровавых пятен. И то, случись что, поди доказывай, чья это кровь.
До больницы мы доехали быстро, я даже решил, что неплохо бы и самому обзавестись машиной. Но где мне взять старую «шестерку», идеальную машину по нашим дорогам? А на новую «Ниву» или командирский «УАЗ» средств не хватает. Дурно я веду хозяйство, неэкономно. Ем каждый день.
Из машины баба Настя вышла сама и, лишь дойдя до приемного покоя, сомлела.
Анна, не говоря лишнего, помогла уложить ее на носилки, и мы переправили ее в операционную. Оперировали при свете трех керосиновых ламп. Настоящая бестеневая лампа у нас тоже была. Но не было напряжения в сети. Аккумуляторы же давно скончались от старости.
Поработать пришлось всерьез: зашить пару сосудов, обработать раны, ввести метрогил капельно, а в другую вену флакон крови. Большая кровопотеря. По счастью, на День донора у нас ходят охотно — сдал кровь четыреста кубиков, а получил денег на два литра самогона. Опять же донор — человек без СПИДа и сифилиса, которыми в нашем захолустье по-прежнему не гордятся.
Закончив с бабой Настей, я вспомнил, что следует сообщить о нападении дежурному по УВД.
В ординаторской телефон еще вчера работал, к нему вел другой кабель, не тот, что к моему дому.
Но сегодня телефон молчал. Я ритуально дул в трубку, стучал по рычажкам, но результата не достиг.
— По всей больнице то же самое, — сказала Анна. — Ни в приемном покое, ни в терапии телефоны с полуночи не работают.
— Подождем до утра. — Похоже, эта фраза скоро станет единственной в моем органчике.
И мы сели ждать. Я и Анна. При свечах, в приемном отделении. Никто не тревожил, да и как потревожишь, если телефон не работает. Больные могли прибыть и своим ходом, пешим или машинным, но, видно, они тоже ждали утра.
Кресла в приемном старые, но усталому человеку кажутся мягкими. Мне казались.
Когда рассвело, я проведал бабу Настю. В палате, кроме нее, никого. Подобное случается, особенно летом. Не дают себе люди разболеться. Терпят до осени.
Баба Настя спала покойно. Пульс, дыхание не внушали никаких опасений. Пусть спит, сон — тоже доктор.
Вернулся, Анна как раз чай заварила. Выпили чаю. Встретили солнце.
Мы ни о чем не говорили. Посидеть молча — что может быть лучше. То есть может-то многое, но работа есть работа. В любой момент ждал я призыва о помощи хоть из родильного отделения, хоть из инфекционного.
Рассвет закончился, закончился и покой. К больнице подъехал милицейский «жигуленок», и инспектор сказал, что наша «скорая» стоит на обочине дороги в семи километрах от Теплого.
— А люди? — спросил я, ожидая худшего.
— Людей нет, — ответил инспектор. — Машина в порядке, двигатель холодный, давно стоят. Чуть в сторону съехали, в посадку, с дороги ночью не заметишь. А то плакала бы ваша «скорая». Народ на дороге ушлый, на ходу колеса рвет. Я там пока сержанта оставил, чтобы присмотрел. Угнали, а вы тут в неведении...
— Не угнали, — медленно ответил я. — На машине повезли больного. Водитель, санитар, больной, все пропали.
— Он что, особенный больной?
— В смысле?
— Ну, чтобы его похищали?
— Сторож наш, Иван Харитонович.
— Сторож... Все равно нужно сообщать. — Он включил милицейскую переносную рацию. Старую, которая больше трещит, чем говорит. Но сегодня она даже не трещала.
— Аккумулятор сел. И когда нам только новую технику дадут? Рация — времен московской олимпиады, «Жигулям» пятнадцать лет. На честном слове работаем!
— Безусловно, — подтвердил я слова инспектора с самым серьезным видом.
Да и чему улыбаться? Честному слову гаишника? Право, мне не до того. Слишком уж много в последние дни событий. Шел себе человек, любовался видами, и вдруг оказался на пути лавины. Откуда лавина, если и гор поблизости нет никаких, хоть три дня в любую сторону скачи?
Или есть, но я в слепоте не вижу? Горы, ущелья, пропасти?
Опять развел философию.
— Я поеду сообщу. — Инспектор посмотрел на меня, на Анну, тонко улыбнулся и ушел в солнечный день.
— Что могло случиться? — спросила Анна. Спросила не меня, а — вообще.
— Что уже случилось, — поправил я.
— Да. Будто туча повисла над нами. Черная тяжелая туча.
А по мне — скорее, смерч. Воронка, всасывающая людей и уносящая во тьму. Впрочем, у меня подобное настроение после каждого ночного дежурства. Сегодня, по крайней мере, не было пострелянных, порубленных людей.
— Любо, братцы, любо, любо братцы жить,
С нашим атаманом не приходится тужить!
Со стороны послушать — ясно станет: не чай мы пьем.
А на самом деле песня стресс снимает лучше водки.
Пели мы недолго — две строчки всего. Потом стали заполнять документацию, протокол операции и прочее. Медицинская реформа на деле: час работай, три пиши.
Потом пришлось пробу снимать на пищеблоке, что означило конец дежурства и наступление полноценного рабочего дня.
Я, как заправский интриган, пробрался в кабинет главврача и поговорил с глазу на глаз. Вывалил все — приход Федора Федоровича ко мне на квартиру, его предположение о случае спорадической ликантропии, последующее исчезновение невропатолога, нападение на бабу Настю, исчезновение направленного в психиатрическую больницу сторожа Ивана Харитоновича вместе с санитаром и водителем.