Когда вода наконец вскипела, я нашел приемлемое для рассудка решение. Совсем недавно здесь, на этой кухне, капитан Ракитин говорил о том, что если убрать все невозможные объяснения, то оставшееся, как бы маловероятно оно ни было, и есть верное. Неспроста говорил, с намеком.
Приход сюда мертвого тела, упыря, я считаю совершенно невероятным. Не верю я в упырей. А вот если кто-то, рассказав про предстоящий обыск подвалов, подкинул в подвал ярлычок — маловероятно, но возможно. Не буду указывать пальцем, хотя знаю, что этот кто-то Ракитин и есть. Дурацкая шутка. Крайне маловероятная шутка. Но куда вероятнее, нежели крадущийся в ночи упырь.
И потом, откуда мне знать, что именно Ракитин считает смешным? Как он, собственно, относится ко мне? Вдруг я ему неприятен, хуже того — ненавистен. Маловероятно? Но вероятнее, чем упырь. Вдруг он и похитил тело. Не представляю зачем, но еще труднее представляю упыря.
Я поднял с пола за уголок клеенчатый ярлычок (конечно, мои отпечатки на нем есть, так они и с самого начала были, мне б чужих не попортить) и спрятал в пластиковый пакетик.
Чужая душа — потемки. Иногда. Иногда же она — черный, густой, беспросветный мрак. И никакой фонарь, никакая свеча тот мрак не рассеет. Сунется самонадеянный человечек в чужую душу, а мрак его окутает, опутает и засосет, как Черная Топь. Есть в районе такое местечко. Километрах в двадцати. Стра-а-ашное место, говорят. Сам я там не был, но слышал, как им пугают детей.
Что ж, если Ракитин хочет меня разыграть — пойду ему навстречу. Отчего ж не пойти? Притворюсь, что жутко напуган, мне не трудно, стоит только вспомнить собственное состояние получасовой давности. Буду вздрагивать от громкого стука, от телефонного звонка (если телефон когда-нибудь оживет), бледнеть при упоминании ночи и носить пистолет с досланным патроном. Мне не трудно.
Посмотрю, что из этого получится. Неизвестно, кто над кем посмеется в итоге.
И на душе стало немного спокойнее и даже веселее. Вот оно, волшебное действие настоящего китайского зеленого чая!
Чай я пил до донца чашки, потом чашку вымыл и выглянул в окошко. Не зря выглянул — издали увидел идущего в направлении дома 24 по улице Советской — моего дома, между прочим, — человека, похожего на Дмитрия Морозовского, претендента на звание второго шахматиста Теплинского района.
На часах было только три, и я удивился — в это время Морозовский должен был вовсю работать. Надежда и опора района, птицефабрика была акционерным обществом, и каждый ее работник был отчасти и совладельцем. На фабрике платили пусть маленькую, но зарплату, но больше уповали на будущее, живя по принципу «нам бы день простоять да ночь продержаться». Директор слыл честным, умным и толковым человеком, на Канары не ездил, особняк не строил, джипом не обзавелся, и потому основания верить, надеяться и добросовестно трудиться у акционеров были: вдруг да и получится капитализм с человеческим лицом. И вот один из лучших работников, отличный водитель (яйца в город возить — работа не из легких, а у Морозовского бой при транспортировке нулевой) идет по улице, и идет явно ко мне.
Странно.
Еще страннее был его вопрос, когда я, не дожидаясь стука (чтобы не вздрагивать) встретил его у открытой двери.
— Док, ты про куриный грипп что знаешь?
— Почти ничего, — честно ответил я. — Не ветеринар, даже не инфекционист я. Хирург. Резать умею.
— Резать! — И Митька, не сдержавшись, стукнул по стене. — Резать, мать-перемать!
— Ты успокойся. Успокойся. Что случилось?
— Аты не слышал? Уже, говорят, и по «Маяку» сообщили.
— О чем? О пропавших людях?
— Каких людях? Куры наши пропадают! — И он зарыдал.
Я завел его в комнату. Митька не сопротивлялся, не сопротивлялся и «Гжелке», которую я налил.
— У нас столько сил ушло... Мы так надеялись...
— Ты толком объясни, что случилось?
— Из области с утра приехали люди. Из ветнадзора, говорят. Ну, встретили их честь по чести, как полагается, а они возьми и объяви: куры-де ваши носители гриппа. Особой злокачественной формы. И потому их требуется зарезать и сжечь подчистую. А можно и так сжечь, живьем.
— Откуда ж он взялся, грипп? Ваши куры что, больные?
— Какое! Здоровее не видал. Отбраковка, падеж — ниже нижнего предела. Мы ж как с ними возимся!
— Но почему под нож?
— Нет, не под нож, то есть не сразу под нож. Должно подтверждение из Москвы прийти. А пока — карантин.
— На фабрику?
— На весь район! Он, куриный грипп, говорят, через людей передается. Правда?
— Передается.
— А на фабрике у нас, считай, со всего района работают. Вот на район и карантин. Вам что, в больнице не говорили? Вы ж в первую очередь знать должны.
— Я рано ушел. Должны, конечно. Карантин — это не шутка. Но почему ты здесь?
— Везти мне нечего. И некуда. И не только мне. Карантин, он всем карантин. На выезде из района пост, всех заворачивают. Ни въехать, ни выехать. Как при чуме.
— Ты видел чуму? — не нашел более умного вопроса я.
— По ящику. Американское кино.
— А пост видел?
— Ну! Я ж поехал в Черноземск, меня и завернули. Даже приблизиться не дали. Транспарант «Карантин», бетонные блоки посреди дороги, колючка и автоматчики.
— В противогазах?
— Нет. В респираторах. У нас на фабрике такие же есть — при обработке против куриного клеща положено носить.
— Какой обработке?
— Окуриваем всякой химией для профилактики... Окуривали, — он опять загрустил. — А от куриного гриппа средства, говорят, никакого нет. Я и решил спросить тебя про этот грипп. Машину в гараж загнал, и вот...
— Я в больницу вернусь, может, там что знают.
— Ага. И тебя тоже того... В карантин.
— Идем вместе, — предложил я. И Митьку одного оставлять не хотелось, и самому веселее.
Заодно и хлеба куплю.
Поход мой оказался коротким — в поликлинике оставались те, кому выпала вторая смена, в стационаре же и вовсе никого.
Карантин? Начмед завтра обещал разъяснить. Бумагу ждет. Пока же велено носить ватно-марлевые повязки и проводить влажную уборку с хлорамином, вот и все.
Все, значит, все. Я могу быть спокоен. Ватно-марлевая повязка — наша сила. Трепещи, поганая бацилла. Стишок неважнецкий, но для санбюллетеня сойдет. Начмед обожает всякие санбюллетени, в стихах и с рисунками.
— Больнице хоть бы что. А фабрику закрывают.
— Мы ж не кур лечим, — ответил я Митьке, но сомнения были и у меня. Карантин... А не уехал ли прочь Алексей Васильевич именно потому, что раньше других узнал о карантине? Поэтому и спешил, чтобы блокпосты проскочить.
Ноги после больницы сами повели в магазин. Я купил хлеб и двадцать банок консервов. Кто его знает, как теперь будет с питанием. Впрочем, картошка молодая уже есть, лук есть, с голоду не умрем.
Митька же с горя порывался купить водки. Насилу отговорил, прибегнув к логике кошелька: раз с работой перспективы туманные, нужно копейку беречь, а не водку пить. Возьми лучше пачку зеленого чая — недорого, хватит надолго, и голова останется ясная. Ясная голова ох как пригодится. В конце концов, станет невмочь — сам и нагонит горилки из картошки.
Митька сопротивлялся недолго, а услышав мое предложение — организовать матч-турнир Большой Четверки, — сдался окончательно. Раз карантин, то следует не унывать, а, напротив, проводить время в приятности и забавах. Об этом даже Пушкин стихи сочинил, «Пир во время чумы».
Мы зашли в спорткомитет и застали Соколова за пишмашинкой.
— Пишем? — спросил Морозовский.
— Барабаним, — ответил Соколов, не отрываясь от клавиш. — Третью страницу.
Мы сели тихонечко в уголок и стали ждать, пока Соколов добарабанит урок.
Работа в спорткомитете устраивала Соколова тем, что давала массу свободного времени. В свободное время он творил. Писал романы. И эти романы публиковали! Уже шесть штук увидели свет. Что бы ни случилось — война, наводнение, понос или, вот как сейчас, карантин, — Соколов выдавал на-гора три страницы очередного детектива. Свои пределы он знал и на четвертую страницу не замахивался. «Таланта не хватает на четыре страницы», — как-то после попойки признался он. По мнению Соколова, обыкновенный писатель, вроде него, пишет по три страницы в день, хороший — по пять, отличный — по десять. А самый замечательный способен и на большее. Три страницы в день, триста дней в году — девятьсот страниц. Аккурат два романа, по четыреста пятьдесят страниц каждый. Шестьдесят пять оставшихся дней Соколов оставлял на правку, на непредвиденные обстоятельства, а ежели таковых не случалось, то писал впрок, про запас.