Лобов надел перчатки, осторожно высвободил кувалду из сплетенных ветвей и обследовал ее через лупу. Почти весь обух был выпачкан спекшейся кровью, к которой пристали несколько волосков. Убрав кувалду в пакет, Лобов то же самое сделал с обеими перчатками, аккуратно подцепив их пинцетом.
Он выбрался со своим кейсом из-под моста на дорогу, закурил и включил «соображалку». Все это было весьма любопытно. Скорее бы в лабораторию...
На его счастье, едва он отшвырнул окурок в Купаву, вдали показалась посланная Суровиным машина.
3
Лобов оказался прав — Родский согласился на встречу сегодня же; более того, как сообщил Николай Владимирович, даже настоял на свидании.
— Я поражаюсь вам, Всеволод Никитич, — сказал Суровин, когда ехал с Лобовым к дому Родского, — вы не оракул, случайно?
— Вы мне льстите, — поскромничал Лобов. — Тут всего лишь здравый смысл. Согласитесь, вряд ли ученик убитого станет оттягивать встречу, узнав о смерти учителя. Для него это такое потрясение, что, не узнав всех подробностей, он и уснуть-то не сможет...
— Это если он не виноват, — заметил Суровин. — А если причастен — зачем ему спешить встречаться с нами?
— Тут тоже просто: виноват, значит, надо показать, что чист, следовательно, добровольно навязаться на разговор, пустить пыль в глаза, что всячески заинтересован помочь следствию.
— Вот только бы понять: причастен или нет? — задумчиво произнес Суровин.
Лобов ничего не ответил, а поведал следователю о находке под мостом. Суровин оживился и выпалил:
— Результат уже есть?
— Сдано на химический анализ и на исследование ДНК, — ответил Лобов. — Но я даже и на первый взгляд заметил, что на обухе разные волосы.
— Как так «разные»? — удивился Суровин.
— Одни волосы принадлежат Рябичу, профессор был сплошь седой, а другие — видимо, убийце.
— То есть на обухе волосы двух людей? И как они выглядят? Те, другие, я имею в виду?
— Такие волосы, увы, очень распространены, — вздохнул Лобов. — Темно-русые, с легкой сединой. Недлинные, сантиметров пять.
— М-да, — протянул следователь, — придется повозиться... А что перчатки?
— С ними вот что получается. На той, которая была в воде, мало что сохранилось, но все равно достаточно для определения идентичности с кровью на сухой перчатке. Эта кровь аналогична крови на обухе. Но самое интересное вот что. Внутри перчаток сохранилось несколько крохотных волосков — скорее всего с кожного покрова руки. Но вот потожировых выделений внутри перчаток я не обнаружил. И это меня страшно изводит. Ведь от момента преступления до того, как я исследовал перчатки, прошло часа четыре, не больше. За это время выделения просто не могли улетучиться.
— И что это означает, на ваш взгляд?
— Сам пока не пойму, — пожал плечами Лобов. — Думаю, для начала надо отыскать владельца волос на кувалде и внутри перчаток...
— Разумеется, — поддакнул Суровин.
— И при этом нас устроит только такой вариант, если все волосы будут принадлежать одному человеку.
— А если разным?
— Если разным, значит, перчатки придется исключить.
— Но ведь на них кровь Рябича!
— Перчатка висела на том же кусте, за который зацепилась кувалда. Возможно, кувалда при падении задела и перепачкала бывшую там прежде перчатку.
— Похоже на то, — согласился Суровин. — Ведь резонно было бы предположить, что преступник сначала выбросил кувалду и лишь потом снял перчатки.
— В том-то и дело. Но все загадки раскроются или, наоборот, прибавятся только после экспертизы. Пока ясно одно: именно этой кувалдой убит Рябич. Следы ударов на голове профессора соответствуют форме обуха.
— Резонно, — пробурчал Суровин и замолчал, задумчиво глядя перед собой в лобовое стекло автомобиля.
Они уже подъезжали к дому, где жил Родский.
Максим Эдуардович Родский отрыл дверь сразу же и, едва они представились, любезно пригласил Суровина с Лобовым в квартиру.
Они прошли в большую комнату, обставленную книжными шкафами, посреди которой стоял письменный стол с компьютером. Хозяин легко опустился в кресло жестом пригласил гостей садиться на диван, что они, поблагодарив его, и сделали.
— Догадываюсь, с чем вы ко мне, — подавленно промолвил Родский, показывая на компьютер. — В интернете уже сообщили о смерти профессора Рябича.
— Нам бы так оперативно поспевать, — удивился следователь.
— Преступники и репортеры — самые оперативные люди на свете, — грустно констатировал Родский. — Тут уж ничего не поделаешь: профессия у них такая...
— Скажете тоже — «профессия»! — как бы упрекнул его Суровин.
— А разве нет? — спросил Родский. — Ведь несомненно, что убийцы профессора — профессиональные киллеры, это видно и по почерку, и по характеру преступления.
— Это вы, надо полагать, опять же из интернета почерпнули? — поинтересовался следователь.
— Откуда же еще, — кивнул Родский.
— Поразительная компетенция у господ репортеров! — Суровин раздражительно хлопнул ладонью по колену и поглядел на Лобова, словно искал у него сочувствия. — Тут вон даже мы, следователи, еще не во всем разобрались, а они уже все разъяснили! А известно ли вам... Максим Эдуардович, если не ошибаюсь?..
Родский кивнул.
— Так вот, известно ли вам, Максим Эдуардович, — продолжил Суровин, — что современные, как вы говорите, киллеры, по обыкновению, работают огнестрельным оружием. Беззвучным, кстати. Чтобы следов и шума меньше было. Об этом могли бы в том же интернете немало интересного прочитать. А тут, как в стародавние, разбойничьи времена, — кувалдой по голове.
— Нестандартность преступления говорит лишь о его тщательной подготовленности... — возразил Родский.
— То есть вы хотите сказать, что убийство готовилось заранее? — нетерпеливо перебил его Лобов, пристально вглядываясь в глаза Родскому.
— Несомненно, — кивнул тот. — Возможно, убить Рябича готовились уже давно. Знали — как, чем. Не знали только — где. Но тут вдруг узнали, что профессор с дочерью собирается покупать квартиру и даже завтра снимет крупную сумму денег...
— Позвольте, — жестко прервал его Суровин. — А вы откуда это знаете?
— Что — «это»? — спросил Родский.
— Ну, что профессор собирается покупать квартиру.
— Так Василий Нифонтович сам мне говорил...
— Подробнее, пожалуйста. — Суровин кашлянул и снова взглянул на Лобова. Тот, впрочем, и сам напряженно смотрел на Родского.
— Пожалуйста, — невозмутимо ответил Родский, и Лобов в душе подивился его самообладанию. — Профессор давно хотел купить хорошую квартиру. А недавно, после получения гонорара из Швеции, взялся за это всерьез. Он неоднократно говорил мне об этом. А вчера так даже сказал конкретно, что с утра поедет с дочерью в банк и повезет деньги в строительную фирму.
— Он кому-то еще говорил об этом?
— Откуда мне знать? — пожал плечами Родский. — У Василия Нифонтовича было много друзей.
— И много врагов? — Суровин так и сверлил собеседника взглядом.
— Совершенно верно, — тяжело вздохнув, подтвердил Родский, тяготясь, видимо, подозрениями следователя.
— А в каких отношениях были с ним лично вы?
— В самых доверительных, — ответил Родский. — Василий Нифонтович был мне как отец. Я вырос сиротой и когда поступил в университет, он как-то сразу и целиком взял меня под какую-то недекларируемую опеку, что ли, если можно так сказать... Нет, он никогда не говорил об этом, но я это чувствовал. И был всегда благодарен ему...