— Настолько, что, как бы это мягче сказать, позаимствовали у него тезисы выступления на конференции в Лондоне? — не отступал Суровин.
— А, это вам Ксения рассказала? — грустно улыбнулся Родский. — Не любит она меня, это верно, ну да это ее право.
— А вы, разрешите спросить? Если можно.
— Конечно, можно, — кивнул Родский. — Я люблю ее. — И он в упор, не отрываясь, посмотрел в глаза Суровину.
Тот не выдержал, отвел взгляд и переменил тему:
— Извините, это, разумеется, личное. Ну а что же все-таки с теми тезисами?
— Да все просто, — устало отмахнулся Родский. — Василий Нифонтович сам разрешил мне использовать их в качестве темы выступления. Дело в том, что об этой теме мы давно неоднократно говорили, я знаю точку зрения профессора на эту проблему...
— Но почему же Ксения утверждает, что профессор был ошеломлен, когда услышал вас?
— Он был ошеломлен не потому, что услышал из моих уст свою, как полагает Ксения, тему. Он изумился, как своеобразно, по-новому я трактовал ее. Да вот, — Родский поднялся из кресла, подошел к книжной полке и вытащил оттуда золотистый диплом в деревянной рамке, — вот, англичане здесь указали, за что мне выдан диплом.
— Позвольте, — Лобов взял диплом из рук Родского.
— Вы понимаете? — спросил Суровин.
— Достаточно, чтобы разобрать суть, — кивнул Лобов и, прочитав, объяснил: — Все верно. «За неординарное, талантливое и убедительное раскрытие спорной научной проблемы».
Суровин кашлянул, Лобов отвлекся и посмотрел на него. Следователь поглаживал голову, словно поправлял прическу. Лобов и сам давно заметил, что волосы Родского темно-русые, на висках с едва заметной сединой, недлинные.
— Простите, где у вас туалет? — Лобов положил диплом на стол. — Вы позволите?
— Конечно. Он там, совмещен с ванной, — кивнул Родский в сторону прихожей.
Лобов вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь ванной. Чисто, аккуратно, даже не похоже, что живет холостяк.
«Никакой косметики, — Лобов с интересом осмотрел полочку под зеркалом, где стоял лишь стакан для зубных щеток и лежала безопасная бритва. — Ага, вот она!»
Он вытащил из стакана с зубными щетками большую зеленую расческу с ручкой и осмотрел ее. Впрочем, и навскидку было заметно, что между зубьями застряло несколько волос. Отличаясь не просто хорошей памятью, а памятью феноменальной, Лобов заметил, что волосы совсем не те, какие присохли к обуху. Понял и с облегчением вздохнул. Для порядка все-таки взял несколько волосков и убрал их в маленький пакетик, который опустил в нагрудный карман пиджака. Хотел было выйти, но увидел на табурете возле ванны толстую стопку листов. Приподнял десяток-другой, пролистал. Студенческие работы кафедры профессора Рябича.
Лобов погасил в ванной свет, закрыл дверь и вернулся в комнату. Суровин продолжал расспрашивать Родского.
— Профессор Рябич не говорил вам, что он будет делать сегодня утром?
— Нет.
— А где вы были с утра, часов в девять-десять?
— На кафедре.
— У студентов ведь каникулы...
— У меня и помимо преподавательской работы много дел, — мягко улыбнулся Родский.
— Каких, например? — настаивал следователь.
— Готовился к очередной конференции, которая состоится через пару недель в Санкт-Петербурге.
— Конференция мирового уровня?
— На сей раз нет, денег у нас маловато, знаете ли, на такие мероприятия. Своя, отечественная. Хотя кое-кто из иностранных ученых непременно будет приглашен.
— Ваше присутствие на кафедре могут подтвердить?
— Разумеется, там были почти все преподаватели...
— Максим Эдуардович, — вмешался Лобов, — а студенты будут в числе участников конференции?
— Да, самые талантливые обязательно будут.
— Их имена уже известны?
— Оргкомитет конференции решил на этот раз провести уникальную конференцию и пригласить на нее новые, подающие надежды имена. Чтобы их выявить, объявлен конкурс студенческих работ, которые принимаются в нескольких вузах страны, в том числе и в нашем университете.
— Вы член оргкомитета?
— Да, но его руководителем был... — Родский запнулся, но тут же твердо закончил: — До последнего времени был Василий Нифонтович Рябич... Думаю, конференция будет посвящена его памяти.
— Это справедливо, — согласился Лобов. — А студенческие работы уже собраны вами? Кто вообще этим занимается?
— Как раз я и занимаюсь, ну, и еще два-три ассистента кафедры. Но, повторяю, это только в нашем университете. В других вузах свои комиссии.
— Понимаю, — кивнул Лобов. — А когда заканчивается прием работ на конкурс?
— Еще два дня. Потом читать будем дня два-три.
— Что ж, если у Николая Владимировича к вам больше нет вопросов, — Лобов выразительно посмотрел на удивленного Суровина, — не станем вам мешать.
— Всеволод Никитич, мне рекомендовали вас как опытного криминалиста, — сухо выговаривал Суровин коллеге, когда они спускались в лифте. — Но следствие все-таки веду я.
— Простите, Николай Владимирович, — Лобов прижал руку к сердцу, — мне показалось, что мы зря теряем время у Родского, тогда как оно нам ох как необходимо для других встреч...
— Зря? — воззрился на него Суровин. — Почему это?
— Ну какой Родский убийца? Разве не видно, что это закоренелый ученый, этакий ботаник, образно говоря?
— Оно, конечно, видно, — смягчился Суровин. — Только вы волоски-то его все-таки проверьте. Нашлись они?
— Да, вполне достаточно. Сейчас же сдам на экспертизу. Заодно и узнаю, есть ли результаты исследования волос и крови с обуха и перчаток. Только знаете, Николай Владимирович, я почему-то уверен... не знаю даже, как объяснить вам все это... Одним словом, я убежден, что убийство Рябича никак не связано с хищением денег.
— Вот даже как? — удивился Суровин и остановился посреди двора, куда они только что вышли. — Но для себя-то хоть как-то прояснили?
— Говорю ведь, нет, — покачал головой Лобов. — У меня такое часто бывает. Нахлынет какое-то чувство необъяснимое, невероятное даже, однако я все равно чувствую, что в нем что-то есть, что-то непременно за ним кроется...
— И что, не подводило это чувство никогда?
— Практически никогда, Николай Владимирович. Наоборот, это первоначальное чувство и оказывалось потом, в конце следствия, самым верным.
— Интересно. — Суровин посмотрел на Лобова и уточнил: — Ну а все-таки, нынешнее убийство — оно с чем связано, если не с деньгами?
— Не с деньгами, это точно. Скорее причина убийства — личные взаимоотношения.
— Между кем?
— В том-то и дело, что пока это не ясно. Может, Рябича с коллегами, может, профессора со студентами... Есть одна мысль... — Лобов задумался.
— Ну-ну? — поторопил Суровин.
— Мне кажется, что кое-что прояснится через студенческие работы...
— То есть?
— Ну, те работы, которые поступают к Родскому для отбора участников конференции.
— А что это может дать?
— Николай Владимирович, умоляю, не тяните из меня того, что во мне самом еще не укоренилось! — улыбаясь, взмолился Лобов. — Давайте подождем день-другой, когда закончится срок приема работ, тогда посмотрим.
Суровин угрюмо помолчал, идя к машине, потом все же спросил:
— Но ведь деньги-то исчезли!
— Исчезли, — согласился Лобов. — Но попутно, так сказать, поскольку были при профессоре. Кто-то воспользовался этим фактом для того, чтобы убедить нас в ограблении. Уверен — так все и было.
— Ладно, убедили. Посмотрим. — Суровин взглянул на часы. — Встречаемся в девять часов. Профессор Кучин дал согласие на встречу.
— Буду, Николай Владимирович.
4
Ирина Арнольдовна Тамме понимала, что свершилось ужасное, непоправимое. Она чувствовала, как неумолимой волной на нее накатывает страх. Он леденил руки и ноги, комком застывал в гортани. Она пробовала пить горячий чай — не помогло. Подошла к бару, плеснула в стакан немного виски, влила в горло, запрокинув голову. Обжигающий напиток опалил ротовую полость, но в пищевод не попал. Она закашлялась, поперхнулась, выплюнула виски на пол. Расширенными в ужасе глазами смотрела, как жидкость впитывается в палас бесформенным, рваным пятном. В изнеможении присела на диван, бессильно опустив непослушные руки. Они повисли, как пустые рукава.