Что-то я все-таки пыталась объяснить маме, когда мы возвращались домой. Как обычно, не смогла, внутренний голос не позволил. Не понравился, и все тут, первое впечатление самое верное.
Ночью я не могла уснуть, потому что у Кэт была сыпь, она горела, как печка, я делала компрессы, бегала из комнаты в кухню, а она плакала, и у меня сердце кровью обливалось, только под утро забылась. Доктор Степсон пришел, не очень торопясь, часов в десять, посетив, должно быть, сначала остальных больных, осмотрел Кэт, ничего не скдзал и выписал рецепт. «Что с девочкой?» — спросила я, а он хмыкнул и ответил: обычное, мол, дело, дети, знаете ли, болеют, такая у них природа, они еще не крепки в жизни, давайте ей микстуру, кутайте и не позволяйте вставать, все пройдет через неделю.
Сегодня пусть будет хороший день — все-таки праздник, День Благодарения, все должно быть хорошо...»
* * *
Рассуждать не хотелось, да и смысла не было. Сколько тетрадей с записями сестры Изабель хранилось в сейфе? Почему вчера настоятельница дала читать Дэниелу одну тетрадь, а сегодня Кэрри — другую?
А ведь мать Катерина специально не стала запирать железный ящик. Даже демонстративно — прикрыта дверцу, посмотрела на Кэрри и вышла. Будто говорила: если хотите...
Интуиция молчала.
Дочитать, не торопясь? Если мать Катерина так и не появится, тогда...
Нужно быть последовательной — если в руках есть текст, какой смысл браться за следующий?
Кэрри тихо поднялась и, стараясь не производить шума, направилась к сейфу, манившему своей видимой неприступностью, будто закрытая комната в замке Синей Бороды. Зачем она это делает? Сейчас откроется дверь, войдет мать Катерина, увидит, как гостья протягивает руку к блестящей львиной голове...
Мать-настоятельница не вошла, и дверца под далась — тяжелая, но бесшумная.
Дверцы сейфов не скрипят, подумала Кэрри, но какой-то звук они должны издавать? Эта дверца открылась беззвучно, будто в межпланетной пустоте. Кэрри помнила, как мать Катерина открывала сейф — были видны две полки и лежавшие там книги. Возможно, там были еще тетради и папки — Кэрри не заметила.
Сейчас сейф был пуст.
Кэрри распахнула дверцу и заглянула в дальние углы, куда свет почти не попадал, и казалось, темнота расплывалась, будто чернила, пролитые с верхней полки на нижнюю.
Она точно помнила, что в сейфе лежали книги. Может, мать Катерина забрала с собой? Могла Кэрри сказать с уверенностью, что монахиня уходила с пустыми руками? Да, но, с другой стороны... Память — удивительная штука. Кэрри помнила, что руки у матери Катерины были пусты, она ничего не доставала из сейфа, только прикрыла дверцу. Но подумав, что монахиня забрала книги, Кэрри сразу «вспомнила», что в руке она держала стопку, довольно высокую.
А если еще подумать? Кэрри стояла у сейфа, не в силах сделать ни шага. Что-то происходило с ней, будто кадры немого, но цветного фильма менялись в голове — память это была или игра воображения?
Она еще раз заглянула в сейф, но там по-прежнему было пусто, и Кэрри прикрыла дверцу, подумав: «Почитаю, а потом еще раз загляну. Может быть...» Что?
Возвращаясь к столу, Кэрри представила... Нет, это точно невозможно. Разыгралась фантазия. Но все же... Она вообразила, что, открыв сейчас тетрадь, увидит другой текст, не тот, что читала четверть часа назад, и не тот, что пересказал вчера Дэниел.
Она с опаской взяла тетрадь в руки и, плотнее усевшись в кресло (боялась упасть, если увидит?..), открыла первую страницу. «Я знаю, что ночью случится пожар». Все верно.
Глубоко вздохнув, Кэрри просмотрела уже прочитанное и перешла к третьей странице, написанной другими чернилами. Первые две — темно-синими, а третья — ядовито-зелеными, выгоревшими за много лет, но когда-то наверняка яркими.
* * *
«Я могла и не прийти к нему на помощь. Или не увидеть, что с ним происходит, — я смотрела в другую сторону, а он не кричал. Или могла попытаться ему помочь, и ничего бы не получилось. Или, наконец, он мог не ступить на провалившуюся под ним крышку люка.
Когда я обернулась и увидела, как он падает, нелепо размахивая руками и глядя на меня полными страха глазами, я увидела одновременно и то, как разглядываю глиняные фигурки в витрине, понятия не имея, что происходит за моей спиной, и увидела, как протягиваю ему руки, но не успеваю, и голова его скрывается в темной глубине, и еще увидела, как он спокойно обходит злосчастную крышку злосчастного уличного люка, делает несколько шагов, оборачивается и о чем-то меня спрашивает, но слов я не слышу, я бросаюсь ему на помощь и перехватываю руку, когда тело его уже внизу, будто перерубленное надвое.
В конце концов я его вытащила. Не сама, на мои крики сбежались люди, не знаю, откуда они взялись, только что не было ни одного прохожего, и сразу набежало столько, что меня оттеснили, руки Пита перехватили, и трое сильных мужчин так его дернули, что он вылетел из люка, будто пробка из бутылки. Я стояла рядом, потирала ладонь, сильно болевшую от напряжения, а Пит растерянно улыбался, отряхивал пиджак и смотрел на меня странным взглядом, будто хотел сказать: «Ничего этого не было, тебе показалось, все нормально, Эшли».
«Вам нужна помощь, мистер?» — спросил один из мужчин.
«Нет, спасибо, все в порядке», — пробормотал Пит, не сводя с меня взгляда.
«С этими люками прямо беда! — заверещала толстая старуха, подошедшая к самому краю и глядевшая вниз, будто увидела там черта. — Когда-нибудь кто-то поплатится головой! Эй! Позовите полисмена, нужно поставить заграждение!»
«Надо положить крышку люка на место, вот и все, — буркнул мужчина в котелке, смотревший на суету с рассеянным видом. — Сто лет здесь канализация, и никто не падал, просто у вас такое счастье, мистер», — обратился он к Питу, но тот подошел ко мне, взял под руку и повел по тротуару в сторону магазина «Энди и Кук».
Я обернулась, когда мы заворачивали за угол, и сердце дрогнуло, потому что улица была пуста, ни одного прохожего, и куда они все делись, только что человек двадцать суетилось вокруг, а тот, в цилиндре, даже если отправился по своим делам быстрым шагом, не успел бы пройти и квартала.
Крышка люка лежала посреди тротуара, и черный зев канализационного колодца выглядел прищуренным глазом, глядевшим нам вслед с неоправданной обидой.
«Постой», — я хотела остановиться, но Пит потянул меня, пальцы у него крепкие, я шла и повторяла: «Постой, погоди». Остановился он перед светофором, я обратила внимание, как много на этой улице людей, и машины тоже двигались в обе стороны, кто-то гудел клаксоном, противный звук царапался, как кошка, которую потянули за хвост.
Пит остановился, и я...»
* * *
Текст обрывался почти на последней строчке, но все же не в самом конце страницы, будто сестра Изабель подняла ручку, чтобы набрать чернил, и больше ничего не написала. Отвлеклась?
Кэрри перевернула страницу, надеясь обнаружить продолжение рассказа, но там оказался другой текст, и чернила другие: темно-фиолетовые. И другое перо, без нажима, одна довольно толстая линия.
«Я хотела перестать записывать сны. Я и так их помню. Мне нет нужды записывать, даже наоборот — когда пишу, переживаю все заново, а я не хочу. Когда помню, то помню. Воспоминание мгновенно — свет, вспомнила, отогнала. А когда записываешь, приходится каждую минуту вглядываться и переживать заново.
Мистер Данн говорит, что это нужно для его науки. Что-то он, наверно, делает с записанными снами. Он называет их «научными изысканиями», но это отговорка. Что научного в снах о том, как мы с Кэт ездили на уик-энд в Париж и смотрели там новый фильм с Мирей Матье? Или в том, как сестра Ингрид заперлась в дровяном сарае и кричала, что убьет себя, потому что так велел Господь? Или в том, что в море прямо на моих глазах упал самолет? Я стояла на берегу, а он падал, взревывая моторами, и за ним тянулся шлейф черного, как смола, дыма...