— Как сказала мне Виктория, — Крушинский снова здорово изменился в лице, — Джоев собирался инвестировать некую сумму в ее бизнес. Он прилетел в Ясноволжск для переговоров с ней.
— С ней? — удивился я. — Насколько мне известно, хозяин «Флер Шарман» — вы, а значит, и договариваться Джоев должен был с вами.
— Так-то оно так, да только уговор у них возник, когда еще Вика фирмой владела.
— Вы знали о том, что приезжает инвестор?
— Нет. О его существовании и о цели его приезда я узнал в ИВС. Когда встречался с Викторией.
— Она вам ничего не говорила, почему решила увидеться с ним с утра пораньше?
— Сказала, — снова надсадный скрежет коренных, — что он позвонил ей неожиданно, утром, и предложил приехать к нему.
— Наверное, для того, чтобы обговорить детали? — Не знаю, отчего, но мне нравилось измываться над беднягой.
— Наверное...
— А сами вы где были в это время?
— На девять часов у меня была назначена встреча с Викой. Я ждал ее в своей машине у сквера Тукая.
— Дождались?
— Нет. Позже она позвонила и сообщила, где находится. Звонила уже из милиции.
— Вы знакомились с материалами дела?
— Конечно.
— Что это за бокал, на котором обнаружены ее отпечатки?
Крушинский пожал плечами:
— Какой-то вертолет в «мертвой петле». Не знаю...
— Что за вертолет? Опишите подробнее.
— Я не смотрел фотографий, я читал только протокол осмотра, — вяло отозвался «без пяти минут Плевако».
— Похвально, Станислав Гордеевич! — воскликнул я, удерживая себя от того, чтобы выдать ему грустную ухмылку. — Похвально... Сегодня я встречаюсь с Викторией Львовной. Передать ей что-нибудь?
— Да. Скажите, что я думаю о ней ежесекундно...
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Взгляд ее был затравленным, потухшим, не лишенным определенной нервозности; цвет лица, несмотря на то что прошло больше суток с момента задержания, не изменился ничуть. Одета она была в ту же одежду, что у меня в офисе, в свое последнее посещение; на умытом лице я не увидел и следа косметики.
Дубровин поднялся из-за стола, зачем-то откашлялся в кулак.
— Я оставлю вас ненадолго, — объявил он. — Общайтесь.
Я удивился:
— Не ты ли утром обещал собрать здесь всю прокуратуру сегодня?
— Нет. Ты это сам предлагал, — напомнил он. — Мы, Пан, знакомы уже тыщу лет, и я уверен на все сто, что в моем присутствии прямого диалога между вами не будет. Но ты так или иначе получишь всю нужную тебе информацию. Путем сопоставления уже известных тебе одному фактов и тех недомолвок, которые прозвучат, а точнее, НЕ прозвучат вскорости. Поэтому мне полезнее не тратить попусту драгоценное время, а заняться другими делами.
Я картинно прижал руку к груди:
— Спасибо, друг!
— Не паясничай, — Дубровин поморщился. — И на всякий случай: конвой за дверью...
Он вышел, Белецкая подняла на меня зеленые глаза, полные искренней надежды.
— Иван Петрович, заберите меня отсюда, — взмолилась она и вслед за этим фыркнула: — Ведь тут никакой жизни: ни половой, ни общественной!
Я смотрел на свою клиентку и завидовал ее нервной системе: даже в критической ситуации Виктория продолжала упрямо гнуть из себя дурочку.
— У меня сегодня состоялся разговор с Изольдой Борисовной, — поставил я ее в известность. — Говорили о вас. Беседа была теплой и откровенной.
Взгляд ее оставался прежним. Вот только лицо сделалось совершенно серьезным, и украсила его грустная улыбка.
— Простите меня, — сказала она. — Простите, что позволила себе водить вас за нос. Но это произошло само собой, по привычке.
— Круглова открыла мне истоки этой привычки. Но объясните, для чего нужна такая линия поведения? Ведь у вас нет врагов. Об этом уверенно заявили все, кто с вами близко знаком.
— И я подтверждаю их слова: явных врагов нет. Однако никто не может быть уверенным в существовании тайных противников. Как видите, у меня таковые отыскались. Но кто эти люди, ответить не могу — не знаю.
— Как насчет Клопа?
— А что Клоп? — Белецкая как-то безучастно пожала плечами. — Он просто мешок с опилками, который кто-то неизвестно зачем поставил на верхнюю полку в чулане. Рано или поздно эта полка не выдержит массы опилок и проломится под ними.
— Но очень злопамятный, этот мешок с опилками. Вы ничем не могли его разозлить? Насколько мне известно, вы не откидывали Клопу ежемесячные суммы. Как вам удалось с ним договориться, Виктория Львовна?
— Можно я не буду отвечать на этот вопрос? Я могу поручиться чем угодно, что к моей проблеме он не имеет никакого отношения. Честно, Иван Петрович.
— Как хотите, можете не отвечать, — сделал я короткий вздох. — А свой магазин на Крушинского вы сами переписали? Без всякого давления?
— Что за странное предположение! — удивилась Виктория. — Конечно, сама.
— Зачем?
— Как вам объяснить... Это что-то вроде свадебного подарка. У меня нет родителей, у него тоже. Будь живы те или другие, они не оставили бы нас без сюрприза к свадьбе. А так, на правах старшей, я сочла себя обязанной презентовать свой магазин. Нам обоим.
— Но, если положа руку на сердце, а?
— Ну, если руку на сердце... Нужно смотреть правде в глаза: между нами говоря, юрист он никакой. И рассуждала я так: если Стаса сможет увлечь занятие бизнесом, то он, возможно, похоронит свою юриспруденцию в свинцовом гробу и попробует добиться чего-то в жизни на ниве коммерции. И не обязательно заниматься цветами. Не понравится — магазин всегда можно продать и начать новое дело.
— Никак не могу понять, для чего он вам, — проговорил я медленно.
— Магазин?
— Да нет, Виктория Львовна. Я Крушинского имею в виду.
— Ну, знаете! — возмутилась Белецкая. — То, что вы работаете сейчас на меня и для меня, не дает вам права...
Неожиданно она осеклась, лицо ее снова сделалось мягким. Она закончила:
— Добрый он. Добрый и застенчивый. Ну, как ребенок.
— До чертиков ревнивый ребенок, — поправил я.
Она опять улыбнулась:
— Это лишний раз доказывает, что он ко мне более чем просто неравнодушен.
Я достал два дежурных «чупса», молча протянул один Виктории. Она взяла карамельку, я развернул свою.
— Когда вы приняли решение отказаться от его услуг? — спросил я.
— Вчера. Сразу после того, как подписала договор.
— Зачем же тогда подписывали?
— Не хотела с ходу объявлять Стасу о его несостоятельности. Решила в следующую встречу подготовить его как бы издалека, подвести к тому, чтобы он сам предложил поменять юриста.
— Но делать этого вам не пришлось?
— Вы правы, не пришлось. Сегодня Стас сам завел разговор о смене адвоката. Признался, что такого серьезного дела ему не поднять. У меня просто гора с плеч свалилась: я не хотела, чтобы он заподозрил меня в том, что я считаю его полным профаном в своем деле.
— А до этого вы разве гимны ему пели?
— Нет, конечно. Но после каждой следующей неудачи старалась обнадежить, кивала на неопытность... Иван Петрович, вы виделись с ним сегодня?
— Да, совсем недавно.
— Он просил что-нибудь передать?
— Естественно. Говорил, что думает о вас ежесекундно.
Она достала из кармана платок, промокнула повлажневшие глаза.
— Передайте ему то же самое. Я тоже постоянно думаю о нем... Иван Петрович, умоляю, ускорьте выяснение обстоятельств! Я прошу, нет, я требую!.. Здесь жутко. В камере духота, постоянно накурено, соседки — просто монстры какие-то. Одна с первых минут пытается добиться со мной близости. Остальные каторжанки лишь посмеиваются — им забавно, видите ли! До открытых посягательств дело пока не дошло, но я больше чем уверена, что в худшем случае они перестанут просто ухмыляться и придут на помощь своей товарке... Мне страшно, Иван Петрович!
— Не нужно думать о плохом, — неудачно попытался я ее успокоить. — Срок задержания истекает завтра, завтра вы будете уже на свободе.