Менее чем через минуту палачи увидели, как тело их жертвы напряглось, как глаза парня неимоверно расширились, словно они уже сейчас готовы были вылезти из орбит. Пленник начал стонать. Сначала тихо, потом все громче и громче, и наконец стон этот перешел в неистовые стенания, в визгливое мычание, издаваемое носоглоткой прикованного. Парень дергался изо всех сил, поджимал под себя ноги, повисая над полом, делал во все стороны резкие движения тазом. Воздух засмердил жженой кожей, затем паленым человеческим нутром. Бандит, стоявший позади бедняги, дернул носом, поморщился и выдал отвратительную, мерзкую улыбку.
— Вынимай, — распорядился Чермоев и, вплотную подойдя к парню, спросил: — Ну, будем говорить?
Тот даже не кивнул в ответ, а лишь уронил голову на грудь. Чермоев отодрал пластырь, повторил два своих вопроса.
Пленный медленно поднял голову и прохрипел:
— А не шел бы ты кобыле в трещину, падла чеченская!..
Резкий удар в солнечное сплетение заставил его на какое-то время потерять способность дышать. Он поджал под себя ноги и сделал громкий протяжный выдох. Попытался вздохнуть снова, но сделать это никак не получалось, и тогда он снова принялся выдыхать, хотя выдыхать было уже нечего. Когда наконец он нашел в себе силы сделать первый вдох, то внезапно ощутил языком холодную сталь и почувствовал, как что-то крепко стиснуло его верхние резцы. Он открыл глаза и увидел Абдуллаева, который держал в руке пассатижи. Свободной рукой аварец придерживал затылок пленного. Одно короткое движение — и здоровяк решил, что его верхняя десна сейчас вывернется наизнанку. От нестерпимой боли он закричал нечеловеческим голосом, но крик его поглотили полумрак и толстые стены подвала.
А после он увидел у своего лица широкое лезвие ножа, зловеще поблескивающее матовой сталью. Лицо Чермоева продолжало оставаться бесстрастным, острие ножа почти касалось ресниц приговоренного.
— Ну? — потребовал Чермоев. — Ответы будут?
— Ты меня лучше сразу убей, чурбан необструганный, — прошепелявил парень шепотом. На то, чтобы говорить в полный голос, у него не осталось сил. — Время себе сэкономишь, сука...
— А ты что шепчешь? — деланно удивился Чермоев. — Голос потерял? Так я тебе его сейчас быстро верну.
Он сделал легкое движение и утопил острие клинка в глазнице несчастного. Стены снова поглотили истошный вопль, на нижнюю ресницу парня медленно наплывала серо-зеленая, смешанная с кровью масса.
— Сука, сука, сука! — шепелявил он. — Хана вам, ублюдки! Клоп до всех до вас доберется, а я в тот момент рядом буду. Хана вам!..
Из оставшегося глаза катились слезы, парень остервенело тряс головой. Чермоев снова приблизился к нему и задал тот же вопрос. Пленный резко вскинул голову и выплюнул ему в лицо:
— Да пошел ты на хрен, отродье звериное!
После этих слов глаза Чермоева налились кровью, сам он мгновенно позеленел. Левой рукой он схватил несчастного за половые органы, а правой, в которой был зажат нож, сделал один короткий взмах.
Абдуллаев резко оттолкнул потерявшего над собой контроль напарника и обратился к бандиту, все еще державшему в руке паяльник:
— Дай сюда, быстро!
Он схватил протянутый ему раскаленный инструмент и прижал его рабочую часть к ране, из которой хлестала кровь. Кровь пошла пузырями. Все пространство подвала наполнил ее едкий, сладковатый запах. Пленник вздрогнул, распахнул единственный глаз, собрался закричать, но не успел: снова потерял сознание.
А Абдуллаев с невозмутимым видом продолжал обрабатывать рану. Закончил только тогда, когда ток крови значительно уменьшился. Бандит вернул паяльник помощнику, взял ведро с ледяной водой и выплеснул всю ее в лицо пленному. Тот не подавал признаков жизни, Абдуллаев потрогал его запястье. Пульс прощупывался. Аварец взял второе ведро и также вылил его на голову бедолаге-здоровяку. Тот постепенно начал приходить в себя. Аварец приподнял его голову за подбородок и приказал:
— Отвечай!
— Мне Клоп приказал, — просипел тот.
— Зачем?
— Не знаю. Я сделал все, как было велено.
— Что сделал?
— Перерезал тормозные шланги и следил за машиной, пока она не перевернулась.
— Где это было?
— На двадцать четвертом километре магистрали Ясно-волжск — Аэропорт.
— Что стало с женщиной? Она погибла?
— Я не знаю. Я не подходил к машине.
— Почему?
— Я... я трупов боюсь...
Абдуллаев убрал руку от его лица, и парень снова уронил голову на грудь. Подошел Чермоев.
— Голову подними, — спокойно приказал он и плавным движением перерезал верзиле горло.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
...Проснувшись, я никого не увидел рядом с собой. Моя одежда аккуратно висела на спинке стула, на тумбочке лежала записка.
Я прочел: «Ваня, я ушла. Прошу, не ищи со мной встреч. Ночь была просто чудесной, но наступило утро, и все стало не так, все по-другому. У тебя снова твоя работа, страшная и опасная, а я не хочу однажды потерять дорогого человека. Чувствую, ты можешь стать мне близким и родным, если наши отношения продолжатся. Лучше самой сжечь все мосты. Прости».
Я отшвырнул листок, почесал макушку.
— Какая дальновидная, какая мудрая молодежь пошла! — проворчал я раздраженно и, натянув трусы, отправился умываться...
Я вошел в приемную, Любочка, естественно, уже находилась на месте. Увидев меня, она в изумлении вскинула брови, излишне выразительно посмотрела на часы.
— На улице оранжевый дождь, Иван Петрович? — спросила она, опустив приветствие.
— Почему оранжевый? Кислотный, что ли?
Она прыснула в кулачок:
— Ни в коем случае! Просто ваш приход... Ваш своевременный, — поправилась Любочка, — приход на работу может спровоцировать погодную аномалию.
— Ну и радуйся, — буркнул я. — Тепло наступит.
Тут она пригляделась ко мне пристальней и сочувствующе покачала головкой:
— С вами все ясно, шеф: очередная неудача на личном фронте?
— И как же мы догадались?
— А мне и гадать не нужно. Вон, у вас на лбу написано: «Все бабы — дуры!»
Я посмотрел на нее исподлобья и проворчал:
— Надеюсь, написано без ошибок?
Любочка снова, на этот раз укоризненно, покачала головой:
— Эх, Иван Петрович! Вся эта надпись сплошь одна большая ошибка.
«Началось! — мысленно скрипнул я. — Еще одна пигалица, умудренная жизненным опытом».
Я с сердитым видом выложил перед ней утренний «чупс» и шагнул в дверной проем кабинета.
На столе зазвонил телефон. Я снял трубку, услышал голос Дубровина. Он так же, как и Любочка, поздороваться не удосужился. Я решил, что это у них семейное.
— Мы тут вчера успели кое-что раскопать относительно Крушинского, — заявил Дубровин. — Оказывается, они с Хлопоненко двоюродные братья, представляешь! Тетка Крушинского — мать Клопа — сообщила, что росли мальчики вместе и были, по сути, родными. Клоп — старше на несколько лет и все время проявлял о младшеньком просто братскую заботу. Даже умывал его каждый день, когда Крушине кий был еще ребенком.
— Выходит, он по просьбе Крушинского следил за Белецкой? — предположил я.
— Скорее всего. И если это так, значит, Крушинский подозревал Белецкую в неверности.
— И, наверное, давно подозревал. И, похоже, знал о существовании Джоева. Так что теперь тебе осталось упаковать Станислава Гордеевича.
— Ну, подробные ориентировки разосланы еще вчера.
— В больницу их не забыли передать?
— Никак нет, товарищ маршал всех родов войск, — отчитался Дубровин. — Передали в первую очередь.
Я усмехнулся и попросил:
— Мне бы съездить с Верой пообщаться? Дашь добро?
— Бери, что ж с тобой сделаешь! Только вряд ли она пришла в себя. Слишком тяжелое ранение.
— Врачи мне вчера сказали, что опасности для жизни нет.
— Но я-то не врач... В общем, Михайлов две минуты назад туда выехал. Если поторопишься и успеешь до его отъезда из больницы, то увидишь ее. А без него тебя к ней не пустят.