И я, и Крушинский вскочили одновременно, он снова, ни секунды не раздумывая, бросился на меня. Мы обменялись несколькими ударами, почти ничего не значащими для обоих. Правда, в последний раз кулак Крушинского довольно основательно поддел мой подбородок, и я на полшага отступил назад.
Когда Крушинский вновь двинулся в наступление, я изловчился и, как говорят самбисты, «поймал его на плечо». Такое чаще всего можно увидеть только в кино или на тренировках, при отработке приемов, но, к моему большому удивлению, это случилось здесь, сейчас.
Я приостановил кулак адвоката левой раскрытой ладонью, развернулся к нему спиной, одновременно подгибая колени, и зафиксировал плечо противника в сгибе своего правого локтевого сустава. А после потянул Крушинского на себя, и, когда он под действием силы инерции оказался прижатым к моей спине, я резко разогнул колени и завершил бросок.
Я уже говорил, что весил он поменьше моего и, как следствие, в пылу схватки я немного не рассчитал силу броска. Крушинский упал всего на полметра дальше того места, куда я намеревался его уложить: спиной он рухнул на ту самую вешалку, ударом которой пытался угостить меня в самом начале.
Острая подставка металлической трубы прошила Крушинского, как вязальная спица клубок шерсти. Раздался неприятный хруст, и я увидел окровавленный конец стальной пластины, торчащий из груди адвоката.
Когда я приблизился, Крушинский был еще жив. Ярости в его взгляде больше не было, мне вообще показалось, будто он готов засмеяться. Он смотрел на меня сквозь прикрытые веки, коротко, прерывисто дыша. Кровь в том месте, откуда торчала железка, шла пузырями. Жить ему оставалось несколько секунд.
Я перевел дух и задал риторический вопрос:
— Зачем, Станислав Гордеевич?
Я не ожидал, что у него найдутся силы говорить, но Крушинский все же прохрипел одно слово.
— Сука, — выдавил он вместе с кровью, брызнувшей изо рта.
Лицо окаменело, губы застыли в предсмертной насмешливой улыбке. Крушинский, не мигая, уставился в стену за моей спиной. Он был мертв...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Бросив на него последний взгляд, я повернулся к Вере. Девушка была сильно напугана, ее лицо побелело в тон подушке, на которой она лежала. Я поднял с пола стул, опрокинутый во время схватки, присел рядом с кроватью.
— Вы узнали его? — спросил я, кивнув на мертвое тело.
С трудом разлепив ссохшиеся губы, она тихо произнесла:
— Лицо смутно знакомое. А где видела — не помню.
— Попробуйте дорисовать волосы. Раньше он забирал их в хвост — коротенький такой обрубок... Ну, получается что-нибудь?
Вера сосредоточенно нахмурила лоб, и в следующую секунду лицо ее просветлело.
— Вспомнила! Он был у нас в ресторане.
— И?..
— Что — «и»? Ничего, — она говорила медленно, делая долгие паузы после каждой произнесенной фразы. — Просто мне его дама запомнилась. На ней было длинное ярко-красное платье из муара, и оно очень шло ее рыжим волосам. Эффектная женщина... Но постойте! Точно, после их ухода я недосчиталась бокала на столе. Нехорошо получилось: люди на первый взгляд приличные, а фужер пропал. Я, конечно, никому ничего не стала говорить, оформила его как разбитый и деньги в кассу внесла, но все равно неприятно. Зачем он им понадобился? На память? Может быть. Разные ведь люди встречаются... Иван Петрович, — позвала она и повторила настойчивее: — Иван Петрович!
— А? Что вы сказали?
— Я говорю — разные люди встречаются. Что с вами?
— Со мной? — переспросил я с глупым видом. — А что со мной?
Тут боковым зрением я уловил легкое движение у двери. Я повернул голову, на пороге стоял Михайлов. В одной руке у него находился пистолет, другую он прижимал к разбитому затылку; рана продолжала кровоточить, левая ладонь Михайлова была вся в крови.
Он перешагнул через труп Крушинского, уселся на свободный стул. Сконфуженно на меня посмотрел:
— Меня его новая прическа с толку сбила, очки и белый халат, — проворчал майор, указывая на убитого. — Хитрая скотина. Ишь, замаскировался, сучонок!.. А что это с вами, Панин?
Я пожал плечами:
— Вам когда-нибудь приходилось чувствовать себя полным идиотом?
— И он еще спрашивает! Конечно, приходилось! Только что, когда меня вот этот скинхед пистолетом по макушке треснул. — Он поморщился от боли, меняя положение ладони на затылке, и вздохнул: — Что-то последние дни трупы как с неба сыплются. Сегодня под утро еще одного нашли, все из той же шайки.
— Из бригады Клопа? — уточнил я.
— Ага. И его от души помучили перед смертью: хозяйство мужское ампутировано, глаз выколот, даже два зуба ему удалили. Знаете, чем? Пассатижами. Убийцы прямо рядом с трупом их и оставили.
После этих слов я услышал слева какой-то утробный звук. Посмотрел на Веру. Лицо ее уже не было бледным, оно было почти зеленым.
— Иван Петрович, я вас прошу, — тихо проговорила девушка, — поменьше подробностей таких, если можно...
— Давайте выйдем, — предложил я Михайлову и по пути в коридор спросил: — Следов, конечно, на кусачках никаких?
— Нет, на кусачках не было. А вот отпечатки пальцев с тормозных шлангов машины Рюминой совпадают с отпечатками убитого. Покойничек этот катастрофу-то устроил.
— Что же вы раньше молчали! — воскликнул я, доставая из кармана телефон. — Когда он умер?
— Нашли его под утро, еще теплым.
— Мне нужно ехать, — объявил я. — Все показания позже подробно изложу на бумаге. А сейчас сделаю звонок, только прошу вас, Михайлов, не предпринимайте поспешных шагов и ничему не удивляйтесь. То, что вы услышите, всего лишь предположения, и возникли они у меня только что.
Я переговорил с абонентом, постаравшись придать своему голосу иную окраску. Когда я убирал мобильный в карман, Михайлов смотрел на меня, приоткрыв рот.
— Давайте договоримся, что об этом — никому ни слова, — попросил я. — Встретимся у Дубровина через два-три часа... Если, конечно, доживем...
И я помчался вниз, прыгая через две ступеньки.
Разогнав «старушку» в сторону аэропорта, я пробовал рассуждать в следующем направлении.
Итак, бандит, который вывел из строя тормоза машины Рюминой, замучен до смерти. По оперативным наблюдениям, крупных разборок в городе не предвидится, но тем не менее человека Хлопоненко кто-то убрал. А перед тем, как убить его, этот кто-то хотел получить от своей жертвы важную для себя информацию. Конечно, замучить и убить бандита мог кто угодно, но в сознании моем почему-то мгновенно восстала ось Чермоев — убитый — Рюмина. И мне было наплевать, как Чермоев смог добраться до горе-киллера. Мне было наплевать также, знал ли убитый, выжила Рюмина или нет. Так уж я устроен: если у меня есть набор догадок, то проверять их я начну строго по порядку: первая, вторая, третья... И не важно, если первая из них может показаться кому-то шальной и абсурдной. Она — первая, и это для меня главное. А сегодня, к тому же, никаким набором я вообще не располагал, догадка у меня была всего-то одна-одинешенька.
У дорожного указателя с надписью «Конь» я сбросил газ, принял вправо, и моя «старушка» резво запрыгала по колдобинам раскисшей от дождей грунтовки.
...Калитка была заперта изнутри: Митрич, похоже, внял моим наставлениям. Я перемахнул через забор и, скрипнув тяжелой дверью, вошел в сени. Громко позвал:
— Хозяева!
В ответ не раздалось ни звука. Мимоходом, я прикинул, что прошло больше суток с момента моего последнего визита сюда, а значит, действие успокаивающего, которое приняла Рюмина, уже закончилось. Я крикнул Митрича еще раз и, снова не получив ответа, толкнул дверь в комнату.
Рюмина стояла на коленях в центре. С лицом, посеревшим от страха в тон лезвию ножа, игравшему матовым отливом у ее горла. Нож находился в правой руке Чермоева, левой бандит держал Светлану за волосы. По обе стороны от них располагались еще два субъекта, мне неизвестные, с пистолетами наготове.