Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...
В кустах барбариса пробуждались цикады — день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.
Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.
Он вытянул перед собой лампу, пробрался на кухню и повесил ее рядом с умывальником. Оглядел свое отражение в тусклом, облупившемся по краям зеркале и хмыкнул. Морщины, одни сплошные морщины. А его знаменитый нос, большой, как клюв тукана, выдавался вперед и с общим фоном походил на скалу, выросшую в долине оврагов и рытвин. Но взгляд по-прежнему голубых (если они и выцвели, то самую малость) глаз казался все таким же, как и пол века назад. Если бы не слезы...
От теплого очага пахло золой и оплавленной глиной. На чугунной плите стоял с вечера приготовленный бидон с водой. Предчувствуя нагрузку, заныли пальцы рук — в последнее время артрит разыгрался не на шутку. Но старик умел терпеть боль, а главное, понимал, что должен терпеть. Поэтому, не задумываясь, поднял с плиты бидон и, поддерживая за днище, опрокинул в старый умывальник. На полке под зеркалом в красном потертом футляре призрачно поблескивала сталью опасная бритва. Все такая же острая, как и в день покупки — сорок лет назад. Теперь уже поздно задумываться о личной безопасности.
Безопасность. Сколько неприкрытой лжи в этом слове. Что это? Алтарь, над которым с замиранием сердца склонилось человечество. Новый модный Бог, в которого обязан верить каждый. Этот Бог толкает умы к изобретению безопасных бритв, которыми вряд ли перережешь себе глотку, когда настанет необходимость. В машине, которую ты направил в глухую стену, сработает специальная подушка и не даст твоим мозгам выплеснуться на капот. И какой-нибудь солидный дядя, представитель фирмы «Жилет» или «Вольво», осклабится белозубой улыбкой и поднимет вверх большой палец — его усилиями спасено множество жизней! Но в соседней стране другой делец таким же жестом охарактеризует новую фосфорную бомбу, способную прожечь человека насквозь. Он уже испытал свое детище в одном из локальных конфликтов и вполне доволен результатом. И оба они в один голос твердят о безопасности. Так что такое безопасность, если не оружие, оберегающее одних и убивающее других... Примерно об этом думал старик, соскребая редкую щетину с подбородка своей любимой бритвой.
Он вытер лицо полотенцем, плеснул в ладонь одеколон и, морщась, стал размазывать его по щекам, вдыхая запах спирта и дешевых парфюмерных отдушек.
Из ниши в очаге он извлек большой казан с вареным картофелем и куском мяса на кости — награда старательному Квазимодо за «сверхурочную» работу. Сам же старик отрезал себе кусок копченой колбасы, налил простокваши и без аппетита позавтракал. Он и в молодые годы не мог похвастать склонностью к чревоугодию перед похоронами, а теперь и подавно. А если прибавить недельный запор...
Настенные часы — последнее прибежище давно усопшей кукушки — показывали полвосьмого. До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы почитать книжку, сидя в любимом кресле и потягивая чай с мятой. Он любил читать. После третьей страницы, когда воображение целиком вплелось в нить повествования, он доставал кисет с табаком и набивал трубку. Не отрываясь от страницы, чиркал спичкой и закуривал, выпуская густые клубы сизого дыма. В эти минуты его расслабленность достигала максимума. Это сродни медитации, когда дух с блаженным трепетом касается нирваны. Мгновения чистого кайфа.
Могильщик предпочитал истории про ведьм и оборотней всей остальной беллетристике. Он находил их более правдивыми, чем многочисленные детективы, особенно те, что написаны в последнее время бесталанными последовательницами Агаты Кристи. Такими «произведениями» даже жопу подтереть стыдно.
Вампиры больше не пугают людей, а заслышав слово «оборотень», все почему-то представляют дорожного инспектора. Человечество осмелело, считая себя старше и мудрее былых предрассудков. А зря...
Когда-то давно, в эпоху заката власти Священной Инквизиции, народ был более осторожным в суждениях. Никто не желал пасть под ударом «Молота Ведьм», но пока идет война, будут и погибшие... Та война подходила к концу, но ее топор еще мог дотянуться до чьей-то шеи.
На том месте, где теперь ютится хибара Могильщика, раньше стоял добротный дом одного из первых смотрителей кладбища. В ту пору молодой город процветал, рудники в его окрестностях давали много железной руды, и приток свежей рабочей силы можно было назвать стихийным. Город разрастался и ширился, как злокачественная опухоль, и с такой же скоростью увеличивалось количество могил на кладбище. Больше всего работы копателям «поставляли» рудники с их примитивными технологиями безопасности. Но кое-что перепадало от «охотников на ведьм».
В наследство от тех времен Харону досталась стопка ветхого пергамента. Более двух столетий ее, как некую реликвию, передавали из поколения в поколение все здешние кладбищенские смотрители. Часть листов со временем пришла в полную негодность, но отдельные фрагменты еще поддавались прочтению. Когда последний смотритель (кличка Харон приклеилась к нему много позже) принимал «реликвию», его душа не преисполнилась благоговейным трепетом. Он просто кивнул душеприказчику усопшего Анхельма-мо-гильщика и сунул рукопись в сумку. А вспомнил о ней лишь в один из долгих зимних вечеров, когда делать было совершенно нечего, а свежая газета оказалась прочитанной дважды. Тогда он вынул фолиант из специального тайника и стал читать. Поначалу старинные речевые обороты мешали вникнуть в суть документа, но вскоре глаз привык к растянутым, аляповатым фразам, и дело пошло как по накатанной колее.
Сам по себе документ представлял собой журнал учета.
Там были планы освоения территории, выделенной под кладбище, где отмечены участки захоронений выходцев из различных социальных слоев. Вся восточная часть изобиловала склепами, которые быстро стали фамильными. В западной же части хоронили простой люд: работников с рудников, служанок, конюхов... А в отдалении, с юго-западной стороны, словно бельмо, выделялся отдельный кусок земли, вынесенный за пределы кладбищенской изгороди. Там закапывали самоубийц и... то, что осталось от еретиков, признанных виновными в сношениях с Дьяволом. Молодой смотритель сразу вспомнил заброшенный участок, заваленный буреломом и мусором. Старые надгробные кресты давно уже сгнили, а поменять их на новые было просто некому. Лишь едва заметные в бурьяне холмики еще напоминали о том, что в этой земле лежат чьи-то кости.
Помимо планов местности, на некоторых страницах рукописи имелись описания церемоний похорон особо знатных горожан. Там же приводились истории, которые смотритель расценил как чистой воды фольклор. Историю про ведьму-волчицу он прочел вскользь и почти сразу забыл — в тот вечер он перебрал дешевого вина из лавки «Веселый Мерин». Вскоре он вернул рукопись в тайник...