Иван Петрович торопился на промысел краба и, не задерживаясь, вместе с командой ушел в море, а мы с моим помощником остались. На борту корабля нас встретил старший помощник капитана Смирнов Олег Николаевич. Это был симпатичный молодой худощавый мужчина лет тридцати, одетый в морскую форму. Он поздоровался с нами и, после того как мы ему представились и показали удостоверения, вежливо предложил пройти в приготовленную для нас каюту. Помещение оказалось довольно просторным, по своим размерам больше железнодорожного купе, с двумя кроватями, столиком и умывальником.
— Здесь будете жить, а работать в соседней каюте, сейчас вам принесут обед. Не торопитесь, с дороги отдохните, связь со мной и со всеми службами — по телефону, — сказал старпом. — Вечером я принесу вам материалы дознания и орудие преступления — морской кортик. Вот список всех телефонов.
Смирнов протянул мне глянцевую папочку типа меню в дорогом ресторане.
— Мне нужно идти по делам, но звоните в любую минуту — я к вашим услугам, — добавил старпом и удалился.
Мы с Никитой Сергеевичем прилегли на кровати, покрытые байковыми одеялами и белоснежными простынями, поверх которых возвышались пуховые подушки, заправленные в бязевые голубые наволочки. Минут через пятнадцать в дверь каюты постучали. Молодой официант на подносе принес флотский борщ в железных судках и тушеную баранину с рисом, а также графин с соком и два бокала. Основательно подкрепившись после долгого пути, мы с портнадзором часа два подремали, умылись, побрились, а затем я позвонил старпому:
— Олег Николаевич, принесите, пожалуйста, материалы дознания.
— Хорошо, сейчас!
Через пять минут в каюту зашел старпом и протянул коричневую папку, в которой оказались: схема каюты, где случилась трагедия, несколько объяснений членов команды и радиограмма из госпиталя краболова «Постышев», куда вертолетом отправили порезанного матроса, о характере и локализации телесного повреждения. В медицинской справке значилось, что матросу Сизову сделали сложную операцию. У потерпевшего было проникающее в брюшную полость ножевое ранение с повреждением внутренних органов (печени). Состояние больного тяжелое, но не безнадежное. При надлежащем лечении и благоприятном течении болезни Сизов будет жить.
Старпом также передал мне завернутый в полиэтиленовый пакет морской кортик. Я развернул пакет. Нержавеющая сталь холодного оружия сверкнула ярким блеском. Клинок крепился к коричневой ручке, сделанной из отполированного рога какого-то животного.
— Механик Крюков Николай переведен в другое помещение, а его каюта, где все случилось, опечатана, там ничего не трогали, только изъяли нож, — сообщил Смирнов.
— Олег Николаевич, а из-за чего произошла ссора? — спросил я у старпома.
— А шут его знает, вроде, как обычно, из-за женщины.
— Ладно, разберемся, давайте начнем с осмотра места происшествия. Посторонние нам не нужны, а понятыми будете вы, Олег Николаевич, и портнадзор.
По узким переходам лестниц мы спустились в каюту механика Крюкова, где старпом снял с дверей печать. Олег Николаевич ключом открыл замок, и я первым зашел в каюту. На полу под столиком виднелись обильные пятна крови — кровотечение из раны было сильное. Беспорядка в каюте не наблюдалось — по всей видимости, борьбы между собой у моряков не было, и удар кортиком был нанесен неожиданно и быстро. Все предметы находились на своих местах. На полочке для гигиены стояли две пустые бутылочки из-под тройного одеколона, а на столике — фотография молодой красивой женщины в рамочке.
— Фая, буфетчица, — пояснил старпом.
Сфотографировав место происшествия, изъяв следы крови и составив протокол, мы с участниками следственного действия отправились в каюту, отданную начальством под временный кабинет следователя. Кровать, стол, два стула, телефон и справочник, матовый иллюминатор — вот и вся рабочая обстановка.
Поднимаю трубку — слышу длинный гудок, а потом приятный женский голос:
— Слушаю вас.
— Это следователь.
— Да, я в курсе, что хотите?
— Пригласите в каюту сто семнадцать механика Крюкова.
Через секунду слышу по громкой связи корабля:
— Крюков, немедленно зайдите в каюту сто семнадцать!
Через две минуты стук в дверь каюты-кабинета:
— Я Крюков, вызывали?
— Да. Садитесь, Крюков.
Передо мной немолодой, с решительным лицом мужчина, в цивильном костюме. Механик пытается скрыть волнение, снимает фуражку и приглаживает ладонью волосы.
По опыту работы я знал, что мореман, будь он потерпевший, обвиняемый или свидетель, никогда не станет валить вину на другого человека, либо говорить ему что-то во вред. Если не прийти на помощь утопающему, то лучше утопить себя — таков неписаный закон морского братства.
Поэтому и допрашивать моряков приходилось, используя особую тактику, особый подход. Пугать их ответственностью за ложные показания — это то же самое, что из пушки палить по воробьям.
— Гражданин Крюков, расскажите, что случилось вчера утром в вашей каюте.
— Я пришел со смены в девять часов, умылся, побрился, хотел попить чайку. Пришел Сизов Петя, мой приятель, принес два флакона «Тройного». Водку на «Блюхере» не продают — строгий сухой закон. Мы с ним одеколон быстро уговорили — потянуло на разговоры. Вспомнили походы в теплые моря, южные шумные порты, морские таверны, доступных горячих женщин...
Механик замолчал и о чем-то задумался. Может, вспомнил мимолетную роковую любовь в далеком турецком порту, может, кровавую драку с французскими моряками в испанском кабаке, может, еще что-то, о чем я никогда не узнаю, потому что знать мне об этом никак не положено.
— Продолжайте, Крюков, продолжайте, — вывел я из прострации моряка.
— Да что продолжать? Поссорились мы с Петькой, обозвали друг друга сухопутными кильками и другими обидными для моряков словами, я сдуру и ударил Сизова ножом в живот. Он ни в чем не виноват. Поняв, что натворил, я позвонил старпому, Олегу Николаевичу.
— А буфетчица Фая? Какие у вас с ней отношения? Не заходила ли она к вам?
— Нет, не заходила. Она здесь ни при чем. Фая просто моя хорошая знакомая.
— У вас на материке жена и дочь?..
— Да, но отношения с семьей сложные, с женой в ссоре, дочери плачу алименты.
Крюков вдруг замкнулся, взгляд его потускнел, разговор был явно ему неприятен.
— Фая и семья — это мое личное дело, не надо ворошить эту тему, гражданин следователь.
— Пока идите, Крюков, но завтра мы будем вынуждены вернуться к этому разговору.
Около девятнадцати часов позвонил старпом и сказал, что нас с портнадзором пригласил в гости капитан-директор краболовного корабля «Блюхер» Медведев Семен Макарович и чтобы через пятнадцать минут мы были готовы.
Смирнов зашел за нами точно в назначенное время и повел нас с Никитой Сергеевичем к капитан-директору.
В роскошной большой каюте, больше похожей на номер-люкс первоклассной гостиницы, нас встретил тучный мужчина высокого роста с острым пронзительным взглядом серых глаз. Медведев, как и подобает директору крупного завода, был одет в темно-синий бостоновый костюм, белую рубашку в голубую полоску и пестрый галстук.
Наделе Семен Макарович оказался простым, не вальяжным, но остроумным и доброжелательным собеседником. Он вежливо поздоровался с нами за руку и пригласил к столу, который был уставлен всевозможными закусками: семга малосоленая с луком и хреном, огурцы, помидоры, вареные крабы, свиная поджарка, нарезанный дольками лимон, заморские фрукты, соки и так далее. Среди этих яств посередине стола красовалась бутылка армянского коньяка семилетней выдержки.
На краболове соблюдался строгий сухой закон: за распитие спиртного легко можно было загреметь на берег, но для важных гостей, а к таковым, видимо, относили следователя с портнадзором, делалось исключение. Какое гостеприимство без рюмки коньяку или бокала вина? Это как-то не по русским обычаям, а тем более не по морским традициям. Выпили по рюмке за знакомство и за благополучное прибытие на плавучий завод-гигант, потом по второй за дружбу. Не отказались и от обильного ужина, в восторге были от вареных крабовых клешней. Поговорили о том о сем. Речь зашла о работе, о политике и так далее.