Главный инженер вышиб дверь и увидел жену, раздетую до пояса, а рядом с ней молодого, лет двадцати пяти, рослого парня в морской форме. Фролов подбежал ближе и в ярости ударил жену ножом в область груди. Любовник-моряк, вместо того чтобы защитить женщину, увидев Фролова с ножом, убежал, как трусливый заяц.
Люба громко закричала и упала на пол. Ее крика никто не услышал. Фролов бросил нож, а сам повернулся и пошел домой. У выхода столкнулся с директором, который обратил внимание на его жуткий вид. Фролов махнул рукой в сторону кассы и обреченно молвил:
— Там Люба...
Бугаенко зашел в кассу, увидел кассиршу в луже крови и бросился бежать за врачом.
А Фролов пришел домой и позвонил в милицию.
На следующий день после случившегося я связался по телефону с Казаряном:
— Как там Фролова? Можно ли с ней побеседовать?
— Конечно можно, состояние удовлетворительное, — ответил главврач.
Допрос предстоял деликатный и не совсем обычный.
Я зашел в палату и увидел укрытую одеялом потерпевшую. Красивое лицо женщины было озабоченным. Она стыдливо прятала глаза, в которых стояли слезы, — чувствовала свою вину в случившемся. Ей было неловко и неприятно говорить о том, что произошло.
Закончив формальный допрос, я спросил потерпевшую:
— Где медальон?
Фролова замедленным движением рук открыла тумбочку, достала оттуда желтый круглый предмет на золотой цепочке и подала мне:
— Вот. Костя хотел меня убить, и он же меня спас. Не сажайте его, умоляю вас! Я сама во всем виновата, — скорбным голосом сказала она и заплакала.
Я взял круглый предмет — это был медальон из чистого золота. Выделялась глубокая вмятина от острого предмета. Нажал кнопочку — щелкнул запор, и я увидел фотографию молодого Фролова Кости. И тогда я осознал смысл слов, произнесенных бедной женщиной.
Я понял, что если бы не этот медальон-талисман, не разговаривать бы мне с Любой Фроловой в больничной палате.
И еще я понял, что ее маленький сынишка Коля, спрятав патроны от отца, предотвратил еще более страшную трагедию. Представьте себе, что было бы, если б почти невменяемый, обуреваемый ревностью Фролов пришел в кассу не с ножом, а с ружьем, заряженным патронами с волчьей дробью. Финал этого рассказа был бы ужасный, да скорее всего не было бы никакого рассказа.
Умный мальчишка спас от неминуемой смерти свою мать, которую безумно любил, он спас от тюрьмы отца, которого лишился бы на долгие годы. Наверное, Коля спас от смерти и чужого дядю-моряка, посягнувшего на семейное счастье.
Я квалифицировал действия Фролова как покушение на убийство в состояний сильного душевного волнения и передал дело прокурору по подследственности. Однако прокурор Муры-лёв со мной не согласился, переквалифицировал действия обвиняемого на более легкую статью и передал материалы дела в товарищеский суд. Я не стал спорить с прокурором и, наверное, правильно поступил.
К тому времени Люба вышла из больницы, поправилась. Фролов простил неверную супругу. Коля отошел от шока и был рад, что рядом с ним, как и прежде, мама и папа.
А молодой моряк-любовник, искуситель женских сердец, трус и негодяй, ушел в дальнее плавание.
Не успели улечься страсти-мордасти с медальоном, как Мурылёв срочно вызвал меня в прокуратуру, хотя было воскресенье и я собирался на рыбалку. Пришлось отложить удочки в сторону до лучших времен и идти к блюстителю закона.
Стояло короткое камчатское лето. Из-за рваных белых облаков выглядывало скупое солнце, прохладный ветерок играл с верхушками березок и осинок. В любую минуту погода могла измениться: набегут черные тучи, закроют светило, и пойдет мелкий нудный моросящий дождик.
— Срочно выезжай в порт Кировский, за тобой выслали судно с краболова «Блюхер», — вместо приветствия сказал мне прокурор.
— А что случилось? — спросил я.
— Механик нанес проникающее ранение в живот матросу. Останется ли тот в живых — пока неизвестно. Морская прокуратура не может вылететь — во Владивостоке нелетная погода, так что там, «наверху», — Мурылёв указал пальцем в потолок, — поручили расследование тебе.
— Спасибо за доверие. Своих дел невпроворот. Но и на краболове побывать интересно, вряд ли еще когда-нибудь представится такой случай.
— Ну, вот и договорились, тебе и карты в руки, в обед судно должно прийти в порт, выезжай.
Наскоро перекусив, я взял следственный чемодан, и милицейский «газик» за тридцать минут доставил меня в поселок Кировский к причалу. Море было относительно спокойно, небольшие волны с белыми гребешками лениво накатывали на пологий берег, шелестя галькой.
Ко мне подошел одетый в морскую форму капитан портнадзора Сомов Никита Сергеевич, по прозвищу «Моя красота».
— Здравствуй, Владимир Васильевич, моя ты красота, не возражаешь, если я с тобой пойду на краболов — у меня там свои дела, да и тебе как морской специалист пригожусь?.. — обратился ко мне портнадзор, уже зная о том, куда я собрался и зачем.
— Да ради бога, Сергеевич, с тобой, старым морским волком, мне как-то сподручнее, будешь моим помощником, — ответил я.
Потоптались на берегу под шум прибоя, покурили, послушали морские анекдоты капитана. Часа через два к причалу пришвартовался БМРТ[3] «Белуга». Матрос в тельняшке скинул на берег деревянный трап без перил.
Трап качался и как ненормальный елозил по песку и гальке. Мне чудом удалось вскарабкаться по нему на палубу, при этом я едва не свалился в воду. А вот старому морскому волку повезло меньше — посредине трапа он поскользнулся на мокрой доске и бултыхнулся в ледяную воду студеного Охотского моря.
— Полундра! Спасите!!! — кричал он, добавляя к воплям трехэтажный морской мат.
Матросы с «Белуги» большим двухметровым сачком из капроновых веревок выловили бедного капитана из морской пучины и вытащили на палубу корабля.
На крики утопающего прибежал капитан траулера седой моряк Иван Петрович Быстров, хорошо знавший «Мою красоту».
— Сергеевич, опять купаешься, так и тянет тебя к Нептуну!
— Вам весело, лишь бы поржать, веди в каюту переодеться! — Портнадзор дрожал всем телом, передергивал плечами, но в его глазах искрились смешинки.
Спасенного капитана Сомова переодели в сухую одежду, а его мокрую форму повесили сушить.
Гостеприимный капитан «Белуги» налил в железные кружки водки и предложил выпить:
— За знакомство и... за спасение утопающих.
Продрогший портнадзор с явным удовольствием выпил полкружки водки, крякнул, закусил куском жареной трески, затянулся дымом сигареты и глубокомысленно произнес:
— Спасение утопающих — дело самих утопающих...
— К чему эти слова? — спросил Быстров.
— Какого хрена меня сачком поймали, как какого-то глупого тюленя? Я бы сам до берега доплыл.
— А потом как тебя на судно тянуть? На пузе лебедкой?
— На хрену боком, — закончил разговор Никита Сергеевич.
— Далеко ли идти до «Блюхера»? — спросил я у капитана.
— Да нет, совсем рядом.
«Совсем рядом», по морским меркам, оказалось около суток ходу «Белуги», шедшей с весьма приличной скоростью. Большой винт корабля стремительно резал воду и с внушительной силой толкал судно вперед, в открытое морское пространство. Вечер и ночь пролетели незаметно. Под шум двигателей машинного отделения, шелест волн и завывание ветра мы уснули крепким сном. Даже качка нам не помешала и не вызвала морскую болезнь.
Утром портнадзору Сомову матрос принес сухую, выглаженную форму и начищенные ботинки. Фуражка немного покоробилась, а так вся одежда выглядела довольно прилично. Попили чаю с хлебом, маслом и соленой рыбой. Часам к четырнадцати местного времени пришвартовались к железной громадине краболова «Блюхер» размером с футбольное поле вместе с трибунами. Фактически это был многоэтажный большой завод, только на плаву. С корабля на траулер спустили большую деревянную клеть с металлическими решетками, в которую зашли я и портнадзор, и подняли нас на борт краболова.