И все же… все же, хоть наша дружба и достигла такого совершенства, что, покинув пансион, мы без колебаний навещали друг друга на квартирах, все же часто между нами стояло нечто, что благородный холод наших своеобразных отношений должен бы трижды отторгнуть… стояло именно тогда, когда души наши раскрывали друг перед другом последние и самые целомудренные тайны, когда дух наш трудился над разрешением тончайших загадок, когда сохранявшееся в менее торжественные часы «вы» уступало место беспорочному «ты»… скверное возбуждение зависало тогда в воздухе, портило его и мешало мне дышать… Она, казалось, ничего подобного не чувствовала — сила ее и свобода были огромны! Но я ощущал и страдал.
Так вот, особенно явственно это всплыло в один вечер, когда мы сидели на моей квартире за психологическим разговором. Она ужинала у меня; кроме красного вина — на него мы продолжали налегать, — с круглого стола все убрали. Полностью нарушающая этикет мизансцена, в которой мы курили сигареты, была характерна для наших отношений: Дуня Штегеман, выпрямившись, сидела у стола, а я, глядя в том же направлении, что и она, полулежал в шезлонге. Наша просверливающая, все разлагающая и радикально чистосердечная беседа о душевных состояниях, порождаемых любовью у мужчины и женщины, текла своим чередом. Но я был не спокоен, не свободен и, пожалуй, непривычно возбудим, так как много выпил. Возникло то самое «нечто»… го самое скверное возбуждение зависло в воздухе и портило его до непереносимости. Потребность как бы распахнуть окно, наконец-то без недомолвок, прямым, грубым словом раз и навсегда изгнать неправомочную тревогу в область недействительного полностью захватила меня. То, что я намеревался высказать, являлось не сильнее и не откровеннее многого другого, что мы говорили друг другу; а с этим необходимо было в конце концов разделаться. Боже мой, уж кто-кто, а она последняя скажет спасибо за оглядки на учтивость и галантность…
— Послушайте, — сказал я, задрав колено и перебросив ногу на ногу; — я все хотел отметить. Знаешь, что в моих глазах придает нашим отношениям наиоригинальнейшее и тончайшее очарование? Вот эта интимная близость нашего духа, ставшая для меня необходимостью, в противоположность интенсивной плотской неприязни, которую я испытываю по отношению к тебе.
Гробовое молчание.
— Да-да, — затем промолвила она, — забавно.
Тем самым с моим замечанием было покончено, и беседа о любви возобновилась. Я облегченно вздохнул. Окно было распахнуто. Восстановлены ясность, чистота и безопасность, чего, несомненно, желала и она. Мы курили и разговаривали.
— Да, вот еще, — вдруг сказала она, — нужно наконец коснуться этого в нашей беседе… Ты ведь не знаешь, у меня как-то был роман.
Я повернул голову и, онемев, уставился на нее. Она сидела прямо, совсем спокойно и чуть покачивала рукой, в которой держала сигарету. Рот слегка приоткрыт, светло-зеленые глаза неподвижно смотрят вперед. Я воскликнул:
— У тебя?.. У вас?.. Платонический?
— Да нет… серьезный.
— Но где?.. когда?.. с кем?!
— Во Франкфурте-на-Майне, год тому назад, с одним молодым еще банковским чиновником, очень красивым мужчиной… Я должна была рассказать тебе это… Рада, что ты теперь знаешь. Или я пала в твоих глазах?
Я рассмеялся, снова вытянулся и принялся барабанить пальцами по стенке.
— Вполне может быть! — ответил я с великолепной иронией.
Не глядя на нее, я повернулся к стене и уставился на свои выстукивающие такт пальцы. В один присест только что очищенная атмосфера сгустилась до того, что кровь бросилась мне в голову и затмила взор… Эта женщина позволяла себя побить. Ее тело обнимал мужчина. Не отворачиваясь от стены, я разрешил своему воображению раздеть это тело и увидел в нем отталкивающую привлекательность. Опрокинул очередной — который? — бокал красного вина. Гробовое молчание.
— Да, — повторила она вполголоса, — рада, что ты теперь знаешь.
И от откровенно многозначительной интонации, с которой она произнесла эти слова, меня бросило в отвратительную дрожь. Она сидела тут, в комнате, наедине со мной, в полночь, прямо, не шевелясь, в выжидательной, предлагающейся неподвижности… Мои похотливые инстинкты зашевелились. Представление об изощренности бесстыдного дьявольского разврата с этой женщиной заставило мое сердце колотиться непереносимо.
— Ну надо же! — произнес я, с трудом ворочая тяжелым языком. — Как интересно!.. И он тебя развлек, тот банковский чиновник?
— О да, — ответила она.
— И, — по-прежнему не глядя на нее, продолжал я, — ты не прочь еще раз испытать нечто подобное?
— Отнюдь…
Резко, рывком я обернулся, оперся рукой о подушку и с нахальностью непомерного вожделения спросил:
— А как насчет нас?
Она медленно повернулась ко мне с дружелюбным изумлением.
— О, дружок, что это вы? Нет, наши-то отношения чисто духовные…
— Да, конечно… конечно… но все-таки это одно! Ведь без ущерба для нашей остальной дружбы и вовсе невзирая на нее мы могли бы обрести друг друга и иным способом.
— Да нет же! Вы ведь слышали, что я сказала «нет»! — еще удивленнее повторила она.
С негодованием развратника, не привыкшего отказываться от своих грязных выдумок, я воскликнул:
— Но почему? Почему «нет»? Чего ты ломаешься?
И уже собрался было приступить к насильственным действиям. Дуня Штегеман встала.
— Возьмите себя в руки, — сказала она. — Вы просто не в себе! Я знаю вашу слабость, но это вас недостойно. Я сказала «нет» и сказала также, что наша обоюдная симпатия чисто духовной природы. Неужели не понятно? А теперь я пойду. Уже поздно.
Я протрезвел, самообладание вернулось ко мне.
— Значит, от ворот поворот? — рассмеялся я. — Что ж, надеюсь, он тоже ничего не изменит в нашей дружбе…
— Ну зачем же, — ответила она и по-товарищески пожала мне руку, а ее некрасивые губы кривились в довольно презрительной усмешке.
И она ушла.
Я стоял посредине комнаты, еще раз прокручивая в голове столь милое приключение, и лицо мое отнюдь не было одухотворенным. В конце концов я хлопнул себя по лбу и отправился спать.
Дорога на кладбище
Перевод Е. Шукшиной
Дорога на кладбище все время вела вдоль шоссе, все время сбочку, пока не достигала цели, а именно кладбища. По другую сторону от него в начале располагалось человеческое жилье, новые дома предместья, частично еще достраиваемые; потом шли поля. Что до самого шоссе, по бокам которого росли деревья — узловатые, почтенного возраста буки, — то левая его половина была заасфальтирована, правая — не заасфальтирована. А дорогу на кладбище слегка усыпал гравий, что придавало ей характер симпатичной тропинки. Между шоссе и дорогой тянулась узкая, сухая канава, заполненная травой и луговыми цветами.
Стояла весна, уже почти лето. Мир улыбался. Дивное синее небо сплошь усеяли разрозненные маленькие, круглые, компактные облачка, сплошь испещрили белоснежные, смешные на вид комочки. В буках щебетали птицы, с полей плыл мягкий ветер.
По шоссе из ближайшей деревни к городу тащилась повозка, одна половина — по асфальтированной половине дороги, другая — по неасфальтированной. Возница свесил ноги по обе стороны дышла и самым безбожным образом свистел. А на заду повозки, повернувшись спиной к вознице и выпятив острую мордочку, сидел желтый песик и невероятно серьезно, собранно смотрел на дорогу, по которой ехал. Несравненный песик, цены ему нет, так радовал душу; но он, к сожалению, не имеет отношения к делу, поэтому мы принуждены от него отвернуться. Шагала группа солдат. Они шли от расположенной неподалеку казармы, маршировали в тумане и пели. Из города к ближайшей деревне проползла вторая повозка. Ее возница спал, а песика там никакого не было, посему данная повозка решительно не представляет интереса. По дороге подтянулись двое подмастерьев, один горбатый, другой ростом с великана. Поскольку сапог и болтались у них за спиной, они шли босиком, от полноты чувств прокричали что-то вознице и поплелись себе дальше. Движение умеренное, протекающее без осложнений и неожиданностей.