Вмешаться — лишить игру смысла. Наблюдать — и будут множиться ненависть, зло, и даже запуск программы-миротворца не выведет человечество из коллапса. Значит, наша игра изначально не была чиста. И значит, я проиграл. Он добился своего, а я даже не заметил этого.
Он победил. Когда люди взорвали первые атомные бомбы, и когда люди начали уничтожать природу, которую я создал для их блага, и когда народ, избранный мной, не сумел понять моих намерений, я вынужден был признать окончательно — он победил.
Я должен был признать поражение, когда оно очевидно. Я снял с оболочки ядра системы запрет на изменение. Он должен был понять, что это означает.
Я записал результат эксперимента в файл «человек» и сохранил его в самом защищенном месте.
Я позволил программе-расширителю растянуть себя на весь объем пространства, я позволил галактикам ускорить расширение, а атомам — распад. Я увидел, как в скоплении галактик в Деве возник черный провал и начал расширяться, будто злобная пасть, съедающая компьютерную плоть мира. Он принял мое поражение.
И запустил уничтожение.
Вы хотите знать, как мне удалось выжить? Я тоже хотел бы знать это. Когда я пришел в себя, зловредный мальчишка исчез, будто его никогда не было. Разумеется, диск с программой игры он забрал, а на столе передо мной лежал оплаченный кредитный талон. Он купил игру, а я совершил хорошую сделку. Вот только едва не умер, но это ведь не стоит внимания, не так ли?
Я бы нашел этого негодника и всыпал по первое число, но нам, продавцам, было запрещено иметь какие бы то ни было внеслужебные отношения с клиентами. Наверное, уже до меня были случаи...
Что мне оставалось делать? То, что я сделал — подал заявление об уходе и никогда больше с тех пор не занимался продажей компьютерных игр.
УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ
Помните, я рассказывал вам о стратификаторах — приборах, с помощью которых можно пробуждать к жизни прошлые свои инкарнации? В дни моей молодости было модно бравировать собственными сущностями: «Я был королем Кастилии!», «Да ну, а я зато учился у самого рабби Акивы!»
Немногие знают, однако, что еще в те годы наука научилась извлекать души не только из умерших, но и...
Впрочем, по порядку.
Алекс Рискинд работал санитаром в иерусалимской больнице «Ворота праведников». Во-первых, он интересовался стратифика-торами и имел дома одну из лучших моделей. Во-вторых, его интересовало не только то, что происходит, когда душа покидает тело, но и тот момент, когда душа в теле появляется.
Рассуждая об этом, Алекс не мог обойти проблему абортов и в одно знаменательное (или злосчастное?) утро подумал: «Если в тот момент, когда врач убивает зародыш, производя аборт, извлечь душу этого еще не рожденного существа, то...» Так Рискинд сделал свое открытие.
Алексу нужен был хороший физик, и он такого физика нашел. Запомните это имя: Евгений Брун. По делу Рискинда он проходил свидетелем, роль его осталась не проясненной, читатели и зрители не обратили особого внимания на этого человека. И напрасно: он был главным лицом, потому что, в отличие от Рискинда, знал физику.
— Понимаешь, — сказал ему Алекс в первый же вечер после знакомства, угощая гостя чаем с печеньем, — душа появляется у зародыша в первые же часы после зачатия. Так вот тебе задача, как физику. Ты должен видоизменить стратификатор так, чтобы извлекать и сохранять души нерожденных детей. Наверняка это возможно, поскольку прибор может фиксировать появление души. Если женщина хочет совершить убийство, сделав аборт, это ее дело. А наше с тобой — сохранить жизнь. Ясно?
Трудно сказать, было ли Евгению уже что-то ясно в тот вечер. Но физик по призванию отличается тем, что, однажды над чем-то задумавшись, остановиться уже не может. Как автомобиль, лишенный тормозов.
Евгений назвал свой аппарат «эмбриовитографом». Никакой заботы о потребителе — сразу и не выговоришь. Алекс повертел прибор в руках («эмбрио...» получился размером с карманный компьютер) и остался доволен. На следующий день он сделал второй шаг к своему преступлению.
В больнице, где работал Рискинд, абортов не производили — о причине читатель догадывается. Алекс отправился в «Хадасу», где у него был знакомый гинеколог, и попросил разрешения присутствовать во время предстоявшей плановой операции по убиению плода.
— Зачем тебе? — удивился приятель. — Собираешься переквалифицироваться? Так в вашей больнице аборты считаются криминалом!
— Да, — подтвердил Алекс, — есть заповедь «не убий». Именно поэтому я и хочу присутствовать.
Приятель не понял логики, но и для отказа не нашел основательной причины. Коллега все-таки.
Уходя в тот день из больницы, Алекс имел при себе заключенную в «магнитную колыбель» душу убитого только что врачами зародыша мужского пола.
Из «Хадасы» Рискинд отправился прямо в Гиват-Рам, где его ждал в институте физической технологии Евгений Брун. Аппарат подключили к компьютеру, и Алекс с Евгением услышали биение сердца, какие-то вздохи, шорохи и бормотание.
— Потрясно, — сказал о собственной работе господин Брун. — И ты думаешь, что он будет расти?
— Душа жива, — убеждая самого себя, подтвердил Алекс, — и теперь ее не убить.
В теориях инкарнаций Евгений не был силен и потому согласился.
Через три месяца «магнитная колыбель», соединенная с компьютером, пестовала души сорока трех зародышей. А потом первый из зародышей достиг возраста, когда нормальные младенцы появляются на свет.
Душа зародыша перешла в иное качество в одиннадцать утра. Из «магнитной колыбели» доносились странные звуки, совершенно не похожие на вопли младенца, рожденного обычным способом. Скорее, эти звуки напоминали стенания старика, проснувшегося поутру с привычной болью в печени. Алекс подключился к аппаратуре аудиоконтакта с компьютером и услышал:
— Господи, и это называется жизнь?
Говорить с новорожденной душой — занятие не из легких. Алекс попытался сказать нечто вроде «мир тебе, входящий», но компьютерный транслятор выдал какую-то абракадабру, отчего душа-младенец зашлась воплем, едва не разорвавшим Алексу барабанные перепонки.
На второй контакт он решился через три дня. За это время душа освоилась в мире, начала даже покидать «магнитную колыбель» и парить под потолком, чего, конечно, никто не видел по причине полной прозрачности и даже нематериальности означенной души. Это был мальчик, и звали его Эдиком. То есть он сам себя назвал Эдиком, а на вопрос Рискинда ответил:
— Так бы меня назвала мама, если бы я родился.
Душа младенца отличается от живого младенца не только тем, что ей не нужно давать грудь и менять подгузники. Душа, даже новорожденная, обладает знаниями всех предшествовавших инкарнаций, а Эдик к тому же имел еще и явные задатки гения в области абстрактного мышления. Алекс вел с Эдиком многочасовые беседы в ущерб собственному здоровью.
Второй была девочка. Прелестное создание по имени Анюта — мама ее (если женщину, решившуюся на аборт, можно было назвать мамой хотя бы теоретически) была родом из Санкт-Петербурга, и новорожденная, издав первый крик, немедленно объявила, что Питер — лучший город России и всего мира, а Москва всего лишь деревня. Можно было подумать, с этим кто-то спорил.
А потом пошло. Души рождались одна за другой, и хорошо, что они были нематериальны, иначе в «магнитной колыбели» очень быстро наступил бы демографический кризис.
Какие были люди! Эдик со всеми своими задатками уже через месяц затерялся в толпе. Душа нерожденного Фимочки Когана оказалась потрясающей рассказчицей — когда она начинала говорить (точнее — мыслить на публику), смолкали даже, казалось, птицы на деревьях.
Алекс пытался напрямую соединить души с процессором компьютера — тогда Фимочка смог бы подключиться к какому-нибудь текстовому редактору и сам описать собственные жизненные впечатления. Но ничего не получилось — все же Рискинд имел образование медицинское, а не техническое, что он понимал в компьютерах? Можно подумать, что в душах он понимал больше...