Во время авианалетов в мае 1943 года отец и мать Уве погибли в доме дедушки с бабушкой, и молодой Уве унаследовал квартиру, право на которую семья приобрела по давности владения. Позже к нему переехала Зигрид. В своих опасениях она была абсолютно права. Если его найдут на чердаке, его казнят за дезертирство, и тогда она лишится жилья. Это было очевидно, ведь детей у них не было — их отношения просто не успели зайти так далеко. Настоящей брачной ночи у них так и не случилось. Сразу после того как они наспех обвенчались в церкви Святой Марии, его отправили на фронт. Зигрид была благочестивой католической девушкой, поэтому до свадьбы он не мог позволить себе лишнего. И все же в его памяти жили сладкие воспоминания о поцелуях на танцполе в кинотеатре «Лихтбург» и о том, как они сидели в темном зале, сжимая влажные от волнения ладони друг друга. Не такой уж святой она была.
Да и заглядывались они друг на друга уже очень давно.
— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он однажды, после многих месяцев помолвки, увлекая ее за собой по винтовой лестнице городской церкви Святого Георгия в потайную комнатку позади органа. И там, прижавшись к мехам, он, несмотря на слабое сопротивление, получил дозволение прикоснуться к ее лону. Восхитительные мгновения.
Именно то волнующее чувство, что он испытал тогда на церковной лестнице, вновь пробудилось в нем, когда она следом за ним поднялась по стремянке на чердак.
Он снял военную форму, нашел в шкафу старую рабочую одежду отца, переоделся и сел в комнате, где бесконечными рядами выстроились фотоальбомы. «1940–1941» — значилось на корешке последнего. Война и дефицит фотоматериалов положили конец этому увлечению.
В первую же ночь на чердаке он услышал доносившийся из Дортмунда грохот бомбежек, но молиться Богу не стал. На Восточном фронте он наслушался предостаточно молитв, возносимых к небесам впустую.
Нет, Бога больше не было. По крайней мере, для них. Бомбы продолжали падать, и этот грохот казался нескончаемым.
В последующие месяцы, когда Зигрид поднималась к нему с едой, она смотрела на него холодными глазами, словно они никогда и не любили друг друга. Было очевидно, что в ней все еще жили тяжелые воспоминания о каторжном труде. Работа в поле вплотную к угольным шахтам. Кашель отца, который испустил дух в сорок пять лет. Черные от угольной пыли уголки губ брата, когда тот поднимался из забоя. К такой жизни она возвращаться не собиралась. Теперь она жила в одном из лучших домов Люнена и твердо намеревалась остаться здесь. Ради этого ей пришлось молча нести на своих плечах страшное клеймо жены дезертира.
Он несколько раз пытался сблизиться с ней, обнимал за талию и грудь, но она уклонялась, твердя, что это невозможно. Кто мог бы оказаться отцом ребенка, если она забеременеет? Как это объяснить? Но дело было не только в этом. Любовь умерла. Страсть тоже угасла.
Впервые он увидел ее улыбку лишь примерно через год, когда она поднялась на чердак вместе с его кузеном. К тому времени он уже пару дней не слышал сирен воздушной тревоги, зато до него доносился грохот танков, и он решил, что пришла пора спускаться.
— Это англичане, Герберт? — спросил он двоюродного брата.
И тут Зигрид улыбнулась и покачала головой. Немецкие войска вернулись, сказала она. Вермахт и русские договорились и повернули оружие против союзников. Гитлеровский Третий рейх стал реальностью, а свинья Черчилль был убит в результате покушения. Сталин, Муссолини и Гитлер стали братьями по оружию, а остальной мир сложил оружие.
Для Уве этот шок был подобен землетрясению. Весь его мир рухнул.
— Тебе нельзя спускаться, — сказала она. — Тебя выставят посреди улицы Штурмовиков и расстреляют. Да ты и лучшего не заслуживаешь, — добавила она с отвращением во взгляде.
А кузен рассказал ему, что все уже сняли форму и теперь трудятся на благо отечества, своего гордого национал-социалистического Третьего рейха.
В последующие годы он видел ее нечасто. Она поднималась дважды в день, изредка заглядывал кузен. И никогда они не задерживались дольше пяти минут. Он жаловался, что время между их визитами тянется бесконечно, и тогда они стали время от времени приносить ему стопки книг, которые он перечитывал снова и снова. Вскоре он прочитал уже более пятисот томов, а стопки все росли и росли.
Когда он попросил газет, она холодно посмотрела на него:
— Газеты? Их запретили сразу после окончания войны. Да и зачем они нам? От них были одни дурные вести. Гитлер знает, что делает. Теперь у нас на душе покой.