Хэ Чао отошёл на пару шагов назад и встал у своей парты. С его отступлением некое крупногабаритное существо, скрючившееся в углу, предстало перед всеми без прикрытия.
Ло Вэньцян скрёб стену: «...Я не хочу жить. Вы жестоко лишили невинного юношу шанса на школьную любовь — за все три года старшей школы мне теперь девчонок не видать».
Хэ Чао сидел на столе и смеялся.
Се Юю тоже было смешно, но сочувствия оказалось больше, и он решил подарить физоргу последний остаток уважения.
Хэ Чао заметил это, протянул руку и потрепал его по голове: «Малыш, плохое настроение?»
— Нахрен твоего «малыша».
Договорив, Се Юй сам не удержался и чуть не рассмеялся. И добавил: «Не хочу быть слишком жестоким».
Тан Сэнь поднял камеру, стоя в дверях класса, и с улыбкой сделал снимок.
Никакого официального общего фото: никто не строился — все полукругом толпились в задней части класса. Ло Вэньцян долго рыдал, потом Вань Да сунул ему зеркало — и тот рыдать перестал, мгновенно рассмеявшись над собой. Сюй Цинцин стояла рядом и снимала на телефон, остальные сгибались от хохота.
Кадр застыл на этом мгновении.
На мгновении, где у каждого на лице улыбка — полном бесконечной энергии и молодости.
И два парня в последнем ряду.
Хотя на фото они были только со спины, но сидели очень близко друг к другу — особенно Хэ Чао верхом на столе: поза расслабленная, без тени приличий.
Хэ Чао склонился вполоборота, попав в кадр половиной лица. Пальцы касались головы Се Юя, кончиками едва погружаясь в его волосы, а в уголке губ играла лёгкая усмешка.
А Се Юй даже затылком, казалось, выражал два слова: «полный пофигизм».
Солнечный свет лился из окон, почти ослепительный, приглушённый шторами. Как раз в этот миг ветер приподнял занавеску — и вечно кривые парты, и доска, исписанная мелом, и все-все ребята в классе — всё засияло, будто засветилось.
На всех были одинаковые толстовки, а на спине — четыре больших иероглифа: «Любовь и мир».
Глава 40
— В этот прекрасный, располагающий к отдыху день мы открываем шестьдесят седьмую осеннюю спартакиаду Лиянской Второй школы! Дорогие ученики, как говорится: всестороннее развитие — мораль, ум, тело, красота и труд. И «тело»[1] — это как раз физкультура!
Спартакиада ещё не началась, а трибун уже не хватало. Все тащили стулья из классов на спортплощадку — лестничные пролёты забились под завязку.
Голос завуча Цзяна, вещавшего по радио, гремел на всю школу: «Крепите тело, любите спорт, проникнитесь духом состязаний! Я знаю, что обычно вы по уши в учёбе, но сегодня вы можете свободно парить над спортплощадкой и щедро проливать пот...»
— Что за пробка, дайте пройти!
Орлы, которым полагалось свободно парить над спортплощадкой, в данный момент застряли на лестнице. Да что там лестница — весь коридор гремел и скрежетал стульями; затор был как в час пик без четверти семь: не протолкнуться.
Класс 2-3 захватил кусок коридора у своих дверей, остальные, кому не хватило места, торчали в кабинете.
Вань Да поставил стул в дверях, а сам куда-то исчез. Через несколько минут он протиснулся обратно сквозь толпу:
— Охренеть — от пятого этажа до самого низа пробка. А в нашем старом корпусе вообще ад: восточный с западным лбами столкнулись.
— Тоже мне новость. С такой прытью давно бы уже стул вниз отнёс, — Хэ Чао дотащил свой стул до задней двери, оценил эпическую картину снаружи, плюнул идти дальше и уселся прямо у заднего выхода. С леденцом во рту добавил: — Подождём. Тут ещё минут десять минимум торчать.
Договорив, обернулся к Се Юю:
— Старина Се, иди сюда.
Се Юй вообще не шевельнулся. Он лежал на парте, прикрыв глаза.
— Не пойду. Толкаться в толпе — вот веселье?
— Помоги номер прицепить, со спины не достаю.
В руках у Хэ Чао был нагрудный номер, выданный физоргом — просто матерчатая тряпка, пожелтевшая от многократного использования, с четырьмя напечатанными цифрами.
— Давай быстрее, я всё-таки надежда всей деревни.
Се Юй не реагировал.
Хэ Чао ещё что-то добавил — тогда Се Юй сел:
— Вань Да, иди приколи надежде всей деревни номер.
Втянутый ни с того ни с сего в центр дискуссии Вань Да:
— ...
Он переводил взгляд слева направо, пока не встретился глазами с Хэ Чао. Тот молчал, но немое было весомее любых слов: с лица Чао-гэ читалось безошибочно: «Будь умницей. Мне нужен только мой сосед. Попробуй только подойти».