Она отрывается от нарезания банана.
— Ага, встал, пока ты был в душе.
— Мне пора, — я подхожу к ней; ее руки заняты, но она все равно обвивает ими мою шею. — Надеюсь, я не сотру все до мозолей к своему возвращению, глядя на ту фотку, которую ты сделала.
И я не шучу. Я буду дрочить на эту фотку каждую гребаную ночь, вспоминая, как она брала в рот, пока снова не окажусь дома.
— Тогда я буду разочарована, когда ты вернешься.
Я высовываю язык.
— У меня всегда есть это.
Она смеется.
— Но другую твою часть я предпочитаю гораздо больше.
Я целую ее — не слишком долго, не слишком сильно углубляя поцелуй, и она обнимает меня на прощание.
Вот она — самая худшая часть моей работы.
Подхожу к Таннеру и на прощание целую его, пока он пытается схватить меня за щеки. А потом шепчу ему на ушко:
— Хороший мальчик.
Клянусь, он лыбится в ответ так, словно все понял.
Я бросаю еще одно быстрое «пока», оттягивая момент ухода до последнего, но все же выхожу за дверь, чтобы встретиться внизу с Фостером и Деккером. Мы вместе выходим за ворота, чтобы отправиться на стадион, где нас заберет клубный автобус до аэропорта.
— Эй, парни...
Они оборачиваются, и мне до одури хочется спросить у них совета. Почему она мне не сказала? Но я одергиваю себя: нет, не буду накручивать и искать в этом скрытый смысл.
Когда я услышал это в первый раз, для меня это был шок. А для нее то, что Таннер выбрал именно ее, могло стать еще большим потрясением.
Может, она мне и не сказала, но она никуда не сбежала.
Я наберусь терпения и подожду пару дней, чтобы посмотреть, что будет.
Похоже, мой сын пошел в меня. Когда он находит ту единственную, которую хочет оставить себе, он делает все, чтобы она никуда не делась.
Глава 52 Хедли
Я оставляю Таннера на Пенелопу и еду к Онор: бабушка то и дело теряет сознание. По пути заскакиваю за продуктовой корзиной, а затем пересаживаюсь с электрички на такси.
Стоит показаться родному дому Онор, а машине — припарковаться у обочины, как в памяти всплывает целая вереница воспоминаний.
Летние ночевки, игры во дворе с соседской ребятней.
Дома мне вечно не сиделось, зато сюда тянуло магнитом. И неудивительно, что с годами ничего не изменилось.
Онор вырастила бабушка, однако в выпускной год у старушки обнаружили аутоиммунное заболевание, повлекшее за собой целый ворох других диагнозов и недугов. С тех самых пор Онор за ней ухаживает.
Я шагаю по потрескавшейся бетонной дорожке, нажимаю на кнопку звонка и вспоминаю, как в детстве мы трезвонили в эту самую дверь и убегали, жутко зля бабулю за сорванный просмотр телепередач.
Дверь распахивается. Первым делом в глаза бросаются темные круги на изможденном лице подруги. Волосы наспех стянуты в небрежный хвост, из одежды — лишь шорты да майка.
— Привет, — произношу я, проскальзывая за москитную сетку.
— Зря ты тратила время на гостинцы, — бормочет она, покосившись на корзинку.
— Ничего не зря. Мне жаль, — отзываюсь я, опуская ношу на пол и заключая подругу в объятия.
Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.
Я бы на ее месте точно одурела.
— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?
— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.
— Сделать по сэндвичу?
— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.
Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.
Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.
Мы идем по дому — с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.
У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.
— Мы посидим... — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.
Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.
Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.
Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.
— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.