Мы отходим в зону ожидания. Ловя спиной приглушенные шепотки, я понимаю, что меня узнали — Хедли пока ничего не заметила.
— Кажется, нас рассекретили, сейчас начнется штурм, — тихо предупреждаю я.
Хедли оглядывается по сторонам как раз в тот момент, когда к нам подбегают двое мальчишек и девочка.
— Истон Бейли? — спрашивает старший. У каждого в руках по салфетке, а ручку они, похоже, только что выудили со дна маминой сумочки.
— Как поживаете, ребята? — я присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
Они наперебой рассказывают о любимых вкусах мороженого, а я расписываюсь на салфетках. Потом вместе фотографируемся. Похоже, эти трое оказались самыми смелыми, потому что следом плотину прорывает: подходят новые дети и взрослые, наперебой твердя, как сильно они болеют за «Кольтс» и какой я потрясающий игрок.
Обходится без критики, но мне прекрасно знакома и обратная сторона медали. Когда в прошлом году мы проиграли Мировую серию, далеко не все чикагские болельщики выбирали выражения. Громче всех кричат те, кто уверен, будто справился бы с тренерской работой лучше Рипли или без труда разыграл бы комбинацию, которую я провалил.
Даже не знаю, сколько проходит времени, но когда мне наконец удается освободиться, Хедли рядом уже нет. Она машет из-за соседнего столика, где перед ней стоят обе порции мороженого.
— Прости.
— Не извиняйся. Я знаю, что тебя приходится делить со всем миром, — она отправляет в рот ложечку малиново-шоколадного мороженого.
— Давай уйдем, — я подхватываю мороженое, сжимаю ее ладонь и увожу нас из кондитерской, пока толпа не нахлынула снова. Оказавшись на улице, повторяю: — Еще раз прости.
Я веду Хедли к набережной Риверуок, рассчитывая, что там будет потише и мы сможем спокойно побыть наедине. Как бы хотелось иметь под рукой личного джинна, способного остановить время, чтобы вечер длился вечно.
Хедли лишь пожимает плечами.
— Тебе не за что извиняться. Я все понимаю.
Мы спускаемся по лестнице, оставляя Мичиган-авеню позади и уходя туда, где потише.
План сработал: здесь куда безлюднее. В теплом, приглушенном сиянии фонарей темнота становится нашей союзницей.
— Почему именно бейсбол? — спрашивает она, едва мы начинаем прогулку вдоль реки.
— В каком смысле? — я протягиваю Хедли ложку мороженого, и она приоткрывает рот.
Из горла вырывается тихий довольный вздох, который я изо всех сил пытаюсь проигнорировать, пока либидо окончательно не взяло верх.
— М-м, объедение... Я к тому, почему ты решил стать именно бейсболистом?
Я усмехаюсь: стоит услышать эту историю, как Хедли поймет, что иного выбора просто не оставалось.
— Сначала дай попробовать твое.
— Уходишь от ответа? — она зачерпывает немного мороженого и протягивает. Я обхватываю ложку губами, и Хедли медленно вытягивает ее, не отрывая взгляда от моего рта.
Пожалуй, мороженое — не лучшая затея.
— Действительно вкусно. Я определенно потребую продолжения.
— Ну так...
— Ах да, бейсбол... Что ж, мое имя — Истон, и одно оно должно намекнуть, какое место бейсбол занимает в семье.
Требуется секунда на размышление, но вскоре по лицу Хедли я вижу: пазл сложился, и она сопоставила название известного бейсбольного бренда с моим именем.
— Отец тоже играл. Он получил стипендию в Университете Южной Калифорнии, но в двадцать один год, прямо перед самым драфтом, у него умерли родители. Пришлось вернуться домой и растить младших братьев и сестер — он ведь старший из девятерых. Они с тетей тогда заключили уговор: отец берет на себя детей, а она возглавляет семейный лесозаготовительный бизнес. Потом, когда тети-близняшки уже оканчивали школу, он встретил мою маму. Отцу предлагали должность тренера в университете, но он отказался, чтобы остаться с мамой в Лейк-Старлайт.
Я думаю обо всех жертвах, на которые пошли родители, чтобы пробить мне дорогу в жизнь. А что теперь? У меня есть ребенок, мать которого неизвестна, и я погряз в фиктивном браке.
Отец дважды отказывался от мечты ради тех, кого любил больше всего на свете, и я невольно задаюсь вопросом: а смог бы поступить так же?
— Ого, такой поступок внушает искреннее уважение.
Мы находим уединенную скамейку подальше от остальных. Я жду, пока Хедли сядет, а затем опускаюсь рядом.
— Да уж, планка задрана невероятно высоко, особенно когда растешь в городе, где твоего отца боготворят.
Она ободряюще сжимает мое колено, и я позволяю тишине осесть.
— Но я действительно люблю игру. Уверен, отец понял бы, не захоти я играть. Наверное, отчасти дело в том, что он приучил меня бросать мяч, едва научился ходить. Но я обожаю бейсбол, и, пусть слова прозвучат чересчур самонадеянно, чем больших успехов добиваюсь, тем сильнее разгорается страсть к игре. Мне чертовски повезло.