– Пойдём отсюда…
Младший брат не посмел ослушаться. Они спустились в просторный двор перед дворцом. Прислужники и стража, попадавшиеся им на пути, низко кланялись обоим, ведь они были главными фигурами из окружения юного сатрапа. И наблюдательный Гаумата в растерянности даже не заметил, что старший брат держал себя так, будто он являлся главной персоной в далёкой провинции.
Войдя в собственные покои, Патизиф не таясь возвысил голос и сказал:
– У Бардии беда… он подхватил проказу…
– Проказу?! Где?! – недоумевал калека.
Гаумата хорошо знал своего брата и по выражению его лица понял, что всё гораздо серьёзней, чем простое недомогание.
– Откуда мне знать? – Вельможа нахмурился. – Только бы об этом никто не пронюхал!..
– А лекарь? Он же всё знает!..
– Я ему строго-настрого приказал молчать! – В голосе Патизифа прозвучали угрожающие нотки.
– И как теперь быть?..
– Как быть? – Вельможа прошёлся по залу. – Придётся тебе перебраться туда…
– Куда? – не понял младший брат.
– Во дворец… – Патизиф вздохнул.
Гаумата оторопел:
– А что скажет Бардия?..
– Он ничего не скажет, – твёрдо ответил вельможа.
– Как, не скажет? – Калека оправился. – А когда выздоровеет?..
– Проказа не лечится! – отрезал Патизиф.
Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец. Патизиф, поняв это, пошёл в наступление:
– Постой! Ответь-ка мне: кто изувечил твоё лицо?!
Гаумата чуть обмяк.
– Ну, что молчишь?.. Или ты всё забыл?! Забыл или нет?..
Юноша с трудом выдавил:
– Нет, не забыл…
– Ну тогда ответь!..
– Великий Куруш… – прозвучало еле слышно.
– А за что? – не отступал вельможа.
– Ты сам знаешь… – Калека не поднимал головы.
Старший брат осклабился в едкой усмешке:
– Разве это твоя вина, что ты и Бардия похожи как две маслины?..
– Но Бардия в этом не виноват…
– А ты? – Патизиф с трудом перевёл дыхание. – В чём твоя вина? За что тебя так жестоко наказали?! Безо всякой вины…
Несчастный юноша не находил ответа. В больших чёрных глазах его стояли слёзы. Брат, хмурясь и вздыхая, напомнил:
– Куруш приказал визирю сделать это…
– А зачем? – беззвучно произнёс Гаумата.
Патизиф пожал плечами:
– Думаю, затем, чтобы не случилось какой-то случайной путаницы… – И, видя недоумение в лице брата, добавил: – Вы были так похожи с Бардией, что главный евнух вас перепутал и вместо него привёл тебя, как будто ты – младший сын царя…
Судя по всему, несчастный калека до конца не понимал всех обстоятельств давней трагедии или не желал её вспоминать.
– Великий Куруш не любил неясностей… – Вельможа иронично усмехнулся. – Если у его сына появился двойник – значит, кому-то это может пригодиться!
– Как пригодиться? – не понял младший брат.
Недоумение и растерянность несчастного юноши перешли всяческие границы. Не желая подозревать старшего брата в коварстве и омерзительном злодействе, он готов был выскочить вон и бежать во дворец.
– По-разному… – Вельможа выдержал многозначительную паузу.
– Я должен идти во дворец? – Гаумата не поднимал глаз.
– Не сейчас… – Патизиф вздохнул. – Завтра или послезавтра…
Калека взглянул на него. По выражению его лица вельможа понял, что в голове юноши роятся тревожные и опасные мысли, возможно, он даже готов постичь тайный замысел старшего брата. Тут Патизиф, даже неожиданно для самого себя, крепко обнял и прижал его к себе и ласково заметил:
– Не горюй. Всё будет хорошо. Помни: мы оба – маги…
На десятый день после взятия Мемфиса Камбуджия приказал своим слугам и телохранителям вывести за стены города фараона Псамметиха, всех его вельмож и усадить их прямо наземь. Посрамлённый владыка Древнего Египта, глава XXVI династии, переживший грозное нубийское нашествие и едва-едва обретший свободу и власть, правил родной страной всего полгода.
Его доблестный отец скончался, а сын не обладал волей и умом покойного и к тому же был далеко не молод. Но бесчестие, которому его подвергли, пожилой фараон принимал вполне спокойно, понимая, что ныне он всецело во власти победителя. Впрочем, в те времена это было событием довольно привычным. Будь он сам на месте персидского царя, то поступил бы едва ли мягче и добрее.