Сидел Ваня месяц. Тоже повезло: выжившие из экипажа к нашим вышли и подтвердили, как всё было. По гроб жизни он обязан особистам, что не поставили его к стенке, а просто под замок посадили и за собой таскали: драпали мы тогда знатно.
– А ты?
– А мне не положено. Зубы стиснул, еле разлепил потом, несладко было. Но приземлились. Дверь откатили, выскочили наружу как ошпаренные, а лётчики моторы не глушат, в форточку кричат: «Ну, все целы? Дуську благодарите, на нашей корове она одна с пулемётом». Мы не поняли, какая Дуська, какая корова… А когда стрелок следом за нами спрыгнул, оказалась девица, сержант. Плюхнулась в иней на траве, шлемофон скинула – от головы пар идёт, волосы слиплись, лицо бледное, злое, руки трясутся. Закурить пытается и не может… Мои девки ахнули, снова заревели, побежали обнимать, знакомиться. Оказалась сержантом не Дуся, а Нина. Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь. Дусей звали предыдущую.
Пока мы своё имущество из самолёта выгружали, экипаж самолёт обходил, ощупывал. Дыры потрогали, покрышки осмотрели, обстучали, цинки с патронами загрузили и через минуту улетели. За следующей партией. А на посадку уже другой самолёт заходит.
Второй раз летел на «дугласе» из Владивостока, в самом конце войны. Там по сравнению с Ленинградом было неплохо. Из Америки по программе ленд-лиза шёл мощный поток помощи, порт не успевал её обрабатывать, даже близлежащие улицы были забиты ящиками и контейнерами. Купил твоей бабушке трёхлитровую банку американского компота, даже шампанское достал. Консервы ещё крабьи, их по продаттестату никто брать не хотел. Задание выполнил, доложился. Командование приказало срочный возврат, и я снова полетел. И как раз над Байкалом в чистейшем небе один мотор хрясь и встал, как обрубили. Искры из него посыпались, белый дымок кудрявый потянулся. Винт колом повис. Лётчики до этого в салон выходили, балагурили, курили, выпивали даже, все же свои – фронтовики. Война к концу идёт, мы живы, враг повержен, жизнь продолжается…
А тут гурьбой в кабину, дверь сразу захлопнули и заперлись. Видать, пилоты ребята были бывалые. Паника, может быть, или ещё что. Офицеры-то с личным оружием. Кое-кто уже и кобуры расстегнул, стреляться собрался: вода в Байкале такая, что в ней долго не протянешь… И то если успеешь выскочить, если самолёт не сразу на дно уйдёт. Другое тоже нельзя со счетов сбрасывать: мало ли что в башку человеку в ужасе придёт? Вот они, лётчики, во всём виноваты! Расстрелять к чёртовой матери, всё равно погибать!
Лётчики не успевали имена бортовых запоминать – гибли они регулярно, про них молва говорила: цена жизни воздушного стрелка – копейка. По ним истребители стреляли в первую очередь.
Начали мы через крыло резко валиться вниз и падать. Перегружен был самолёт, все что-то везли домой. Падали долго… со свистом, с треском. Над головой шампанское рвануло, компот лопнул, обсыпало меня, облило, часть багажа из багажных сеток на головы посыпалась. Хорошо, что я швейную машинку не вёз. Но тоже пронесло – выправились кое-как, дотянули до берега и завалились в поле. Перед самой посадкой бортмеханик наружную дверь открыл, чтобы от удара о землю её не заклинило – мало ли, пожар, авось, кто уцелеет. Но оказалось зря, потому что при посадке хвост отвалился. Пропахали мы борозду и встали. Накувыркались внутри салона до кучи-малы, до переломов. Грохнулись знатно: сиденья от пола поотрывало. Кто смог вылезти – выбрались на траву и повалились. Кто корчится, блюёт, кто ничком тут же землю нюхает, целует. Кто плачет, кто смеётся. И каждый подумал: не сейчас. А лётчики, хоть и раненые были, полезли с движком разбираться. Разобрались быстро – шатун оборвался, сказали.