«Отлетался старичок… хорошую жизнь прожил, верой-правдой служил и сейчас не подвёл. Мучили мы тебя, не держи зла. Прости и прощай, боевой друг, царствие тебе небесное».
Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!
После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.
– Дед, а медали у тебя есть?
– Имеются.
– За что?
– Тогда всем давали.
– Ты же никого не убил!
– Награды, чтоб ты знал, за выполнение боевой задачи, милок, назначаются. А задачи у всех разные и всякие.
– Ты их выполнял? Героически? Расскажи! Я перед классом выступлю.
– Лучше не надо. Я тебе расскажу, а другим это знать необязательно.
Глаза внука загорелись.
– Почему? Ты не был герой?
– Да как тебе сказать. За этот случай, я знаю точно, не наградили бы.
– Тогда какой случай был? Ты не выполнил боевую задачу?
– Это как посмотреть. Слушай, мотай на ус.
Когда голод наступил, а медсанбат набран был из ленинградцев, только я на финской кампании успел побывать, считай, кадровый офицер, так вот, когда стали просачиваться слухи, что дела в городе плохи, жестокий голод пришёл, наши стали понемножку откладывать из довольствия, чтобы послать родным. Начальник госпиталя, человек по сути своей гражданский, хоть и погоны носил, сжалился, по-тихому разрешил развезти посылочки. Расстояние до города – всего ничего. Меня как кадрового, с выправкой попросил сопровождать машину, чтобы там патрули и заслоны проезжать без задержек.
Я плакать давно за годы войны разучился, а тогда не удержался – вот железные люди!
После этого в самолёт ни ногой. До части уже поездом добирался. Две недели. Крабом питался – всё, что уцелело от подарков. Дай их мне сейчас даром – в рот не возьму.
Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы. А за неисполнение приказа два наказания: расстрел на месте или трибунал, у которого приговоров тоже два: штрафбат или высшая мера. Дважды два – четыре. Стоило подумать. Тем более что бабушку твою к тому времени уже эвакуировали.
Но мы решили, и я поехал. Всё прошло удачно, нам потом поцелуев от врачей и медсестёр немало досталось. А если разобрались бы, что везли, – ни меня, ни отца твоего, ни тебя бы не было. Да и кто знает, может, и родных личного состава медсанбата – тоже. Так что награда мне выпала совсем другая.
– Дед, медсанбат – это типа больница?
– Ну да.
– Ты говоришь: вы лечили?
– Резали и зашивали. Как могли. Смена – шестнадцать часов, выходной – раз в месяц. Не хватало йода, шёл в ход бензин. Не хватало бинтов, стирали старые. Кровь порой переливали от медсестёр и самих хирургов, когда срочно требовалось. Не хватало белков в рационе – выводили ходячих собирать малину, на ней червячки – чистейший белок. И врачи почти все их ели. У нас были только хирурги. Простых болезней встречалось совсем мало. На четыре года все забыли, что такое простуда, язва, радикулит. Терпели люди, жили надеждой: вот победим, тогда и болеть будем. Раненые тоже непростые были. Дырка в шкуре – полдела. Основная – в голове. Сначала досада – попали, потом страх – успеют ли к врачам доставить, потом эйфория – жив, из ада выскочил, уцелел. А потом паника: как жить с этим? Кому я нужен штопаный-перештопанный на скорую руку? Психовали люди, что говорить… Поступали шоковые и порой сильно не в себе. Истерили, с кулаками лезли, оружием угрожали…
Но потом брали себя в руки, никаких психологов и санаториев, потому что мысли не приходило жаловаться: тремор, сон плохой, живот слабый, писюн вялый. Слово «реабилитация» совсем в другом смысле существовало.
Лечили строго всех. При первичном осмотре зорко следили, куда ранен боец, нет ли самострела, не пулевое ли ранение в спину у офицера? Если видели, что солдат сам себя повредил, то таких ставили последними в очередь на оказание медпомощи. Их судили тройкой военно-полевого суда, затем конвоировали в свою часть, где вешали или расстреливали перед личным составом. А дела офицеров передавали в военную прокуратуру. Вот так-то. Не все выдерживали первую линию.
На передовой, чтоб не рехнуться, больше двух недель нельзя. Ротному жизни – две-три атаки. Или одна, если скотина. Свои уложат. Полностью уходит что-то такое, что держит палец на курке под контролем. Для этого артистов по войскам возили, чтобы не теряли связь с людьми. Политруки газетки читали. Не на всех это действует. Человек с ружьём всегда опасен. После войны шалить стали победители, вернулись и те из молодых, кто, кроме как убивать, ничему не успел научиться.