Авантюра была чистейшая: накануне вышел приказ о запрете продуктовых посылок с фронта. И правильно, солдат на скудном пайке переставал видеть в темноте. Куриной слепотой страдали многие бойцы.
– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.
– Как это?
– Война у историков кончается в такой-то день и такой-то час. А люди ещё долго продолжают жить с этим. Говорить тебе не хочется, но раз оно было, то знать должен. Умереть – легко, убить – трудно, забыть – невозможно. Особенно по ночам достают воспоминания.
– Дедушка, а ты, получается, за всю войну ни разу не выстрелил?
– Один раз пальнул.
– Из чего?
– Из пистолета.
– Промазал?
Дед улыбнулся:
– Как раз попал. В потолок стрелял. Меняли мы дислокацию. В деревне развернулись, приготовились к приёму. Меня определили в какую-то избу. По законам военного времени зона в тридцать километров от линии фронта должна быть освобождена от гражданских. Не покинувших её расстреливать на месте. Толпы беженцев в кино – это не только от немцев люди уходили, наши тоже их гнали. Так вот, к вечеру пришёл я и слышу: кто-то в подполе есть. Стукнул, крикнул – вылезают из погреба двое. Он и она. Спрашиваю: «Вы почему здесь? Приказа не слышали?» Они – в ноги: «Некуда нам идти, как-нибудь здесь пересидим, вы же их скоро погоните?» Достал я пистолет и бахнул: «А ну вон отсюда!» И выгнал.
А потом подумал: попадётся парочка заградотряду, те допросят с пристрастием, они и выложат – военный их отпустил. И придут тогда за мной. Оба вполне могли и подсадными быть, и шпионами – такое тоже бывало. Приказ-то я не выполнил! Надо было пристрелить их к чёртовой матери! В заградотрядах отпетые головорезы служили, ой-ёй-ёй! Их потом тоже демобилизовали, по домам распустили… Кто в милицию пошёл, а кто – наоборот… Между ними порой такие битвы бывали – будь здоров! Их после в одну больницу свозили, они и там продолжали…
В комнату ворвалась разгневанная бабушка:
– Замолчи! Сколько можно? С ума сошёл? Зачем ты мальцу всё это рассказываешь?
– А кто ему скажет правду? Забыла, как тебя в Малаховке в сорок шестом чуть не убили за какие-то паршивенькие часики и рубль с мелочью? У любого дела есть изнанка, и замалчивать её преступно. А им на стадионах ряженых дурней показывают. Да ещё и по всем каналам, да так красочно, так счастливо про войну. Спроси его, ему, небось, на фронт хочется. Побеждать. И молчат, не говорят, что воевать – тяжёлый труд. Труд! Тяжёлый! Круглосуточно! Который без знаний и навыков очень быстро заканчивается братской могилой.
А что они видят? На экране наши, даже умирающие и убитые, – красивые, румяные, а живые – весёлые, ловкие, симпатичные. Там подвиги, девки с завивкой на все вкусы, любовь. И враги у них киношные: сигареты курят и коньяк пьют – прям напиток негодяев. А в конце, к великой радости зрителя, помирают в корчах. В каждом их штабе наш разведчик служит обязательно. А то, что он, чтобы не спалиться, должен ещё и штабную работу исполнять, то есть на немцев работать, с нами воевать, – про то молчок. В кино фрицы, получается, только в окопах сидели, а русские им в ставках все четыре года карты путали? Так, что ли? В наших фашисты стреляют, как водой из шланга поливают, и не попадают, а мы их одиночными кладём и так и сяк, пачками. Патроны в обоймах у советских никогда не кончаются.
Только вот что делать с ямами три на три у медсанбатов, куда вёдрами сносили ампутированные руки и ноги, и кладбищами при эвакопунктах для скончавшихся от ран и травм? И тех, кто умер в очереди?
Они думают, что воспитывают своими красивыми байками? Убеждают, что восстанавливают историческую истину? Замалчивая правду и грязь человеческую, только путают, мутят историю, морочат, вредят. Победили мы их, ура! Договаривайте уж тогда всё: про то, как героев наших раненых и искалеченных родная власть потом из городов вытолкала, чтоб они здоровым гражданам и гражданкам с детьми увечьями и язвами глаза не кололи.
Помнишь, в пятьдесят первом «самовары Сталина» с улиц и рынков вдруг все исчезли?
Куда фронтовиков-инвалидов свезли? В какие райские кущи? Задумка-то правильная была, заслужили они заботу и уход, да вот исполнили всё – как в душу плюнули. Поэтому молчок? Оттого что «некрасиво»?