И мои в том числе.
Когда она заканчивает, я пребываю в полной растерянности. Не имею ни малейшего представления, удалось ли произвести впечатление, устроили ли ее ответы и стоит ли вообще надеяться на вторую встречу.
Маска, которую она нацепила, кажется непроницаемой. Вот уже сорок пять минут я смотрю в ее серые глаза, но в них не промелькнуло ни тени эмоций.
— И последнее, — поворачивается она. — Почему вы претендуете именно на эту вакансию?
Это первый вопрос, который ставит меня в тупик.
Будь это вакансия в сфере дизайна или технологий, я бы затянула привычную песню о карьерном росте, целях и мечтах, но Люси видела резюме. Она прекрасно знает, в какой области я работала раньше, и именно поэтому, без сомнения, спрашивает.
— Рынок технологий перенасыщен, — начинаю я, решив все же придержаться правды, несмотря на всю ту ложь, которой сегодня кормила маму. Я не совсем уверена, стоит ли выкладывать начистоту, поэтому ограничиваюсь малым: — У меня серьезно болен близкий человек, и я готова взяться за любую работу, которая поможет оплачивать больничные счета.
Ее бровь едва заметно поднимается — в непроницаемой броне наконец появляется крохотная брешь.
— Мне очень жаль.
Я лишь молча склоняю голову: не знаю, что отвечать в таких случаях. Слово «спасибо» всегда кажется каким-то неуместным и странным, когда речь заходит о мамином раке яичников.
Немного помолчав, Люси спрашивает:
— А если бы подвернулась возможность вернуться в прежнюю сферу, вы бы согласились?
Теперь настает мой черед медлить с ответом.
Она женщина умная, и вопрос не удивляет. Поразительно другое: я снова отвечаю честно, напрочь забыв о правилах успешного собеседования.
— Нет.
Я терпеть не могла работу и саму индустрию. Пошла туда лишь потому, что надеялась на стабильность. Если бы могла выбирать, на что тратить жизнь, я бы только рисовала и писала картины.
— Предлагаемое жалование позволит без лишней тревоги заботиться о себе и лечении близкого. Мне большего и не нужно — лишь бы не оказаться за бортом, когда нейросети всех заменят.
Уголок ее губ дергается в подобии улыбки.
— Мне нравится ваша честность. Это подкупает, — поднявшись со стула, Люси принимается что-то искать в кухонных шкафчиках и бросает через плечо: — Если согласны, работа ваша.
Из меня вырывается изумленный писк, который не успеваю подавить. От этого звука Люси замирает и слегка склоняет голову, словно проверяя, все ли у меня в порядке с головой, прежде чем выложить на стол папки с бумагами.
— Очевидно, что график плавающий и напрямую зависит от планов клиента, — она протягивает плотный конверт с документами и делает глоток воды. — Но до тех пор, пока добросовестно выполняете обязанности, мы всегда сможем подстроиться под нужды вашего больного родственника.
Впервые за долгие месяцы сердце затапливает надежда. Я и забыла, каково это — получать добрые вести. Когда в жизни наступила затяжная черная полоса, любой успех воспринимается как первый луч солнца на коже после недель беспросветного ливня.
— Требования к должности стандартные для личного ассистента: уборка, поручения, запись на приемы, когда потребуется...
— А готовить нужно? — уточняю я.
— У него есть личный повар.
У него.
Прокашлявшись, я поднимаю взгляд.
— Теперь-то я могу узнать имя клиента? Вы ведь не потому скрываете, что оно способно меня припугнуть?
Она коротко хохочет, и маска официальности слетает с плеч, точно сброшенное пальто.
— Снова прямота. Нет, просто он профессиональный спортсмен и свято оберегает частную жизнь. Я открою его имя, как только соглашение о неразглашении, что у вас в руках, будет подписано и возвращено.
Я удивленно поднимаю бровь.
— Надо полагать, вы его менеджер?
— Спортивный агент. Но, к сожалению, этот парень платит достаточно, чтобы я волей-неволей примерила на себя еще и роль менеджера, — Люси скрещивает руки на груди, наблюдая, как я изучаю папку.
Догадка о ее спортивном прошлом наверняка верна: в этот мир не приходят без искренней любви к делу.
— Вы ведь не питаете неприязни к профессиональным спортсменам? — интересуется она, пристально меня разглядывая.