Сокрушительная тяжесть потери обрушивается на меня так резко, что становится тяжело дышать.
— Это будет нелегко, — констатирую я, потирая ноющую грудь.
— Она вернется в два счета, — шепчет Шарлотта; по щекам безостановочно катятся слезы.
Стоило оказаться в уединении собственной машины, как я разрыдалась.
Слезы не высыхали все сорок две минуты пути до дома Грейсона. Надо было взять отгул на целый день, поехать к себе и вдоволь пострадать от того, что лучшая подруга, единственный человек, который по-настоящему видит, когда мне больно, уехала на целый год.
Она находилась рядом каждый божий день с тех пор, как маме поставили диагноз. Мы и до этого были не разлей вода, но Лайла с самого начала оказалась права: как только начинаются проблемы со здоровьем, сразу видишь, кто твои настоящие друзья, а кто — нет.
Лайла усвоила этот урок на собственном горьком опыте.
Но она всегда была рядом, и теперь моя очередь поддерживать на тяжелом пути.
Я безмерно благодарна судьбе за то, что не обнаружила машину Грейсона на подъездной дорожке. Последние три дня мы старались сделать все, чтобы Бэмби не оставалась одна в период адаптации, но, полагаю, Грейсон начал долгий процесс приучения собаки к мысли, что в одиночестве тоже можно чувствовать себя в безопасности.
И все же, выходя из машины, утирая слезы и слыша ее жалобный вой из дома, я понимаю: процесс идет так себе.
Открыв дверь, я обнаруживаю собаку тяжело дышащей: лапы мокрые от пота, тело бьет крупная дрожь.
— Ох, милая, — бормочу я, опускаясь на колени, чтобы ее утешить.
Грейсон предупреждал, как это будет выглядеть. Он даже накидал статей о том, как помочь тревожным собакам привыкнуть оставаться дома в одиночестве. Это будет долгий и болезненный процесс привыкания, но все ради ее же блага.
Бэмби нужно обрести уверенность и самостоятельность.
Или, возможно, сестренку или братика для компании, но эту идею я пока не озвучивала.
Мы идем в гостиную, к мискам с едой и водой, и я сижу рядом, пока Бэмби жадно лакает. Могу поспорить, она слишком нервничала, чтобы попить, пока нас обоих не было. В то время как собака занята делом, я достаю телефон из кармана и замечаю сообщение от Грейсона, пришедшее, пока ехала из аэропорта.
Грейсон: Меня вызвал тренер. Пришлось оставить Бэмби, но я принял все меры предосторожности
Грейсон: Просто хотел предупредить. Она будет нервничать, когда ты вернешься, но вскоре должна успокоиться
Грейсон: И можешь выключить камеру в гостиной, если некомфортно
Грейсон: Не хочу, чтобы ты решила, будто я шпионю
— Все предусмотрел, — шепчу я, заметив на тумбе под телевизором камеру, объектив которой охватывает кухню и гостиную.
Рука кажется налитой свинцом, когда я поднимаю ее, чтобы погладить подошедшую и плюхнувшуюся рядом Бэмби.
Оказывается, у нас куда больше общего, чем я думала. Тело сковала невероятная тяжесть, и внезапно мне расхотелось вообще что-либо делать.
Не хочу сдвигаться с места на полу.
Не хочу вставать и выключать камеру.
Не хочу работать.
Я хочу залезть в кровать и рыдать.
Но не могу себе этого позволить.
Бэмби кладет морду мне на колени; язык свешивается набок, дыхание тяжелое. Вместо того чтобы жалеть себя, я переключаю внимание на нее. Бэмби нужно выплеснуть тревожную энергию, выгнать из организма.
С тяжелым стоном я поднимаюсь на ноги, заставляя себя делать шаг за шагом. Иду к стеклянным дверям на террасу, но вдруг резко останавливаюсь.
На кухонном столе лежат стопки альбомов для рисования. А рядом — карандаши, краски и холст.
Я забываю, как дышать. В груди внезапно становится тесно, глаза начинает щипать от новых слез, пробивающихся наружу.
Я с удивлением замечаю, как дрожат руки, пока делаю шаг к кухне; грудная клетка судорожно вздымается, когда легкие наконец-то требуют кислорода.
К материалам прислонена записка, написанная размашистым почерком Грейсона.
Подумал, тебе это понадобится
Слезы, которые я так старательно сдерживала, прорывают плотину, скатываясь по щекам от искреннего жеста и заботы. Я переворачиваю листок, и слезы превращаются в настоящий водопад, когда замечаю еще одну нацарапанную фразу.
Ты не одна, Огонек