Солнце клонится к закату.
Руки перемазаны в земле.
Дрю уже закончил с готовкой, в руке зажата бутылка пива.
Перед глазами все плывет.
Внезапно возникают черные пятна.
Охваченный паникой, я падаю на четвереньки. Вокруг непроглядная тьма. Пальцы судорожно впиваются в траву, грудь ходит ходуном, и до собственных ушей доносится прерывистое, тяжелое хрипение.
В лицо тычется мокрый язык, и Бэмби жалобно скулит.
Она тормошит меня, настойчиво утыкаясь носом прямо в грудь. Я пытаюсь ее отогнать, но та вдруг упрямо бодает меня головой, опрокидывая навзничь. Лапы прижимают к земле, и собака наваливается сверху всем весом.
Тяжесть ее тела и ощущение мокрого языка, методично лижущего ладонь, мало-помалу заставляют черные пятна рассеяться, а навязчивое видение — поблекнуть.
Перед глазами наконец исчезает искаженное ужасом лицо Дрю, озаренное светом фар сквозь пассажирское стекло. Вместо призрака прошлого я вижу Бэмби: она тяжело дышит прямо надо мной на фоне заходящего солнца.
Руки подрагивают, грудь ходит ходуном, но удушливый хрип наконец утихает.
— Тот, кто от тебя отказался, просто кретин, — шумно выдыхаю я, обнимая Бэмби за шею.
К земле меня Бэмби больше не прижимает: она устраивается рядом и преданно наблюдает за тем, как я принимаю сидячее положение. Я осторожно берусь за корнеудалитель, испытывая колоссальное облегчение оттого, что воспоминания о том страшном дне перестали терзать.
— И что бы я без тебя делал, а? — тихо бормочу я, ласково потрепав ее за ухом.
Пытаясь стряхнуть остатки дрожи и унять зудящее нервное напряжение, я заставляю себя продолжить работу. На удивление, после первоначального шока и болезненной вспышки былая тяжесть отступает: острая боль уходит на задний план, вытесненная светлой памятью обо всех прежних воскресных днях.
В ушах воскресает музыка, что доносилась со стороны дома, пока я работал, и скрип раздвижной стеклянной двери — Дрю вечно выбегал во двор, чтобы подначить меня в перерывах между готовкой.
От неожиданности я теряю дар речи. Продвигаясь вдоль границы участка и выдергивая сорняки, ловлю себя на мысли, что удушье отступило. Тревога — да, она присутствует, но скорбь больше не хоронит под своими обломками.
По правде говоря, с самой его кончины я еще никогда не ощущал Дрю так близко.
Мне никогда не были знакомы те моменты, о которых любят рассуждать окружающие — когда явственно ощущаешь присутствие ушедшего из жизни человека. Я не понимал расхожей фразы, будто близкие остаются с нами незримо, в мыслях и духе, поскольку сам ничего подобного не испытывал. Но сегодня, когда солнце медленно тонет за горными вершинами, Бэмби преданно караулит рядом, а руки покрыты слоем земли, я всем существом чувствую: Дрю стоит рядом, осыпает меня привычными подколами и до чертиков злится из-за того, что я его не слышу.
Глава 43
Белла
Лайла: Взлетаем
Лайла: Не могу перестать плакать
Белла: Слава богу, ты первая это сказала
Белла: Я тоже не могу
Белла: Буду безумно скучать
Покрутив шеей из стороны в сторону, я сплетаю пальцы в замок и с силой тянусь вверх, с удивлением отмечая знакомую тянущую боль в пояснице. Такое случается только тогда, когда я с головой ухожу в какой-нибудь арт-проект и застываю в одной позе на несколько часов. Взглянув на экран телефона, я едва не роняю челюсть от того, сколько времени прошло.
Резко вскочив на ноги, я оглядываюсь в поисках Бэмби.
Может, стоит повесить на ошейник колокольчик, чтобы всегда знать, где она? Двор огромный, а если понадобится позвать ее обратно, все равно не услышит.
Но, выглянув за перила террасы, я замираю как вкопанная.
В саду, по колено в грязи, сидит Грейсон. Брови нахмурены, губы сжаты, спина блестит от пота. Он работает без футболки, несмотря на то, что на улице заметно похолодало. Бэмби преданно лежит рядом, глядя на него очаровательными щенячьими глазками.
Он занимается ландшафтным дизайном.
Сердце делает кульбит: Грейсон сдержал свою часть сделки, не нарушил обещание. Не понимаю, почему вообще забрасывал это дело, особенно сейчас, когда вижу, что в его теле нет ни капли напряжения.
Как и я во время рисования, он полностью поглощен процессом.
И внезапно меня словно прорывает.
Впервые за почти год вдохновение накрывает — мощно и стремительно.
Рука тянется к скетчбуку еще до того, как осознаю, что делаю. Пальцы сжимают карандаш, и в следующее мгновение он уже порхает по бумаге.