Я лишь изредка поднимаю глаза на ту самую парочку, что разбудила это желание.
Чувство покоя и безмятежности, окутавшее тело, вдребезги разбивается от пронзительного звона. Вздрогнув, я тянусь к телефону и отключаю таймер, который ставила для лазаньи в духовке.
И ведь казалось, я завела его от силы минут пять назад, а не сорок пять.
Повернувшись на стуле, я замираю: прислонившись к раздвижной стеклянной двери, стоит Грейсон. Волосы еще влажные после душа, а взгляд намертво прикован ко мне.
И давно он тут стоит?
Я не могу удержаться от констатации очевидного.
— Ты пялишься.
Его хриплый, грубоватый ответ разжигает пламя внизу живота.
— Не могу остановиться.
Вопреки моим ожиданиям, признание не сопровождается смущением. Напротив, его глаза впиваются так, словно Грейсон жадно впитывает каждую мельчайшую деталь момента.
Воспоминание о поцелуе на этой самой террасе вспыхивает в сознании, подливая масла в разгорающийся внутри огонь, и, судя по тому, как его зрачки слегка расширяются, не сомневаюсь: Грейсон вспоминает о том же.
Вот бы здесь оказался кто-нибудь еще, чтобы появился предлог поцеловать его.
Он приподнимает бровь, и на губах начинает играть понимающая ухмылка.
— Что-то подгорает, Огонек?
Охнув, я вскакиваю с места и пулей лечу на кухню. К тому моменту, когда натягиваю прихватки и вытаскиваю лазанью, она уже слегка покрылась хрустящей корочкой. Я быстро раскладываю еду по тарелкам.
— Надеюсь, одна из них для тебя, — тянет за спиной Грейсон.
— Приглашали меня или нет, но я слишком голодна, чтобы ждать возвращения домой, — заявляю я, доставая из холодильника салат. — Рисовала с самого утра, как приехала, даже не поднимая головы. К сожалению, когда я в потоке, организм забывает подавать сигналы о потребностях.
Грейсон гладит Бэмби и, не поднимая головы, как бы невзначай бросает:
— Возможно, стоит заставлять тебя рисовать каждый день, если это гарантирует, что будешь со мной ужинать.
Огибая кухонный островок, я едва не спотыкаюсь. От Грейсона ничего не утаишь.
Выпрямившись, он вторгается в мое личное пространство и забирает тарелки; пальцы слегка задевают мои, и от этого прикосновения по телу проносится электрический разряд.
— Позволь мне.
Я замираю, глядя, как он выходит на террасу, а Бэмби семенит следом — естественно, она же золотистый ретривер. Как только на горизонте появляется еда, преданность принадлежит только ей.
Но в Грейсоне что-то неуловимо изменилось. Он стал более...
Знать бы еще, как это назвать. «Резкий» — не то слово. Может, напористый?
— Казалось, ты говорила, что умираешь с голоду? — доносится голос с улицы.
Фыркнув, я появляюсь на террасе секунду спустя.
— Кто-то сегодня нетерпелив?
— Напротив, я очень терпеливый мужчина.
Усевшись напротив, я беру в руки вилку.
— Говоришь загадками, Кроуфорд, — я звонко смеюсь. — Если бы не знала наверняка, решила бы, что ты надышался испарениями от мульчи.
Грейсон закатывает глаза, отправляя в рот гигантские порции лазаньи. Пока я делаю первый скромный укус, он уже успевает умять половину тарелки. Никто не ест так, как этот парень. Грейсону как спортсмену требуется топливо, но знать об этом в теории и наблюдать воочию — две совершенно разные вещи.
Вытерев рот салфеткой, он откидывается на спинку стула.
— На следующей неделе домашняя игра. Сможешь прийти?
Этот вопрос заставляет меня притормозить.
— Конечно. Это же часть договора.
На скуле Грейсона дергается желвак.
Бэмби кладет морду мне на колени, оставляя тонкий след слюны, но даже это не может отвлечь от ее жалостливого, умоляющего взгляда.
— Только один, — шепчу я, подкидывая на пол листик салата. Но по тому, как она обнюхивает зелень, нехотя съедает ее, а затем переводит бровки-точки на мою тарелку, становится ясно: Бэмби-то рассчитывала на лазанью.
— Стоит сходить на еще одно свидание, — внезапно заявляет Грейсон, и я давлюсь куском, который как раз жевала.
Когда я наконец-то могу дышать, а злополучная лазанья находит правильный путь, я делаю большой глоток воды, не отрывая глаз от Грейсона. В его взгляде пляшут смешинки.
— Вижу, не я один склонен давиться, — поддразнивает он.
— Я хотя бы попыталась спасти! А ты просто сидел как истукан и ухмылялся!
Грейсон запрокидывает голову и хохочет так, что на шее проступают вены.