Когда попыталась ввести код на воротах дома и система выдала ошибку, меня словно под дых ударили. Последний раз такое удушье и ком в горле я чувствовала, когда маме диагностировали рак яичников.
Я молила Бога, чтобы гнетущее чувство больше никогда не возвращалось, но новый узел в желудке завязался еще два мучительных дня назад.
Я точно знаю: стряслась какая-то беда, и уверена на все сто, что дело вовсе не во мне.
Считайте сумасшедшей, неисправимой оптимисткой, психопаткой — плевать. Меня волнует лишь одно: он ни с кем не выходит на связь. Киран, когда я позвонила, лыка не вязал — был слишком пьян, чтобы чем-то помочь, — а на часах уже без малого два часа ночи.
Меня не покидает предчувствие чего-то ужасного. Интуиция кричит, и если ради этого придется перелезть через забор — что ж, я перелезу. Грейсон однажды сделал ради меня то же самое, так что пришла пора вернуть должок.
Машина с визгом тормозит перед массивными железными воротами. Заперев ее, я обреченно бормочу под нос:
— Ну, была не была.
Просунув левую ногу между железными прутьями, упираюсь носком в перекладину: теперь ступня находится гораздо выше бедра. Обхватив руками кованые элементы высоко над головой, я стискиваю зубы и подтягиваюсь.
И в ту же секунду мысленно проклинаю себя за то, что когда-то забросила пилатес. Переваливаясь через верхний край ворот, я уже тяжело, со свистом дышу. Когда сажусь верхом на верхнюю балку, ноги начинают дрожать не на шутку, и я резко поднимаю голову к небу.
— Не смотри вниз. Только не смотри вниз. Не. Смотри. Вниз, — твержу я как заклинание.
Но, словно заправская мазохистка, все равно опускаю глаза.
С губ срывается писк, и я зажмуриваюсь из последних сил.
— Сказала же: не смотри! — ругаю я саму себя.
Стиснув зубы, я полагаюсь на интуицию — мозг, очевидно, считает, что спускаться лучше с закрытыми глазами. Я намертво вцепляюсь в верхнюю перекладину, но стоит перекинуть ногу на другую сторону в поисках опоры, как ладони мгновенно покрываются испариной. Ступня беспомощно болтается в холодном ночном воздухе, не находя под собой ничего, кроме пустоты.
Внезапный собачий лай заставляет меня распахнуть глаза.
Мир словно замирает. Ветер стихает, деревья перестают шелестеть, и даже сверчки умолкают.
Впрочем, тишина длится недолго.
Тишину разрывает яростный, заливистый лай, от которого сердце уходит в пятки.
— Бэмби, я иду! — кричу я, хотя толку от этого мало: сквозь толстые стены она ни за что не услышит.
Пересилив себя, я бросаю взгляд вниз и осторожно перебираю руками по железным прутьям, пока наконец не нащупываю носками заветную перекладину, и от этого ощущения меня затапливает волна облегчения. Спрыгнув с оставшейся высоты, я чувствую, как острая боль прошивает голени, но быстро восстанавливаю равновесие и бросаюсь вперед под непрекращающийся, истеричный лай Бэмби.
Если мерзавец бросил ее одну на несколько дней, я ему так врежу, что...
Деревья расступаются, и в блеклом свете уличного фонаря я замечаю силуэт — человека сильно шатает из стороны в сторону. Я замираю как вкопанная ровно в тот миг, когда незнакомец окончательно теряет равновесие: грузная, массивная фигура рушится на каменную дорожку с таким грохотом, будто с горы скатился огромный валун.
Бэмби беснуется за стеклянной боковой панелью входной двери; ее полные ужаса глаза смотрят на меня с такой тоской, что все внутри сжимается, а сама она без умолку лает на лежащего.
— Слы-ы-шь, дверь, вообще-то это мо-о-й дом, — заплетающимся языком выговаривает силуэт.
Требуется пара секунд, чтобы голос дошел до сознания. Чтобы картинка наконец сложилась.
Это Грейсон, беспомощно барахтающийся на земле.
В стельку пьяный.
— Да что тут, черт возьми, происходит? — вырывается у меня.
Услышав резкий голос, он тяжело приподнимает голову. Мутные голубые глаза, уставившиеся на меня, кажутся воспаленными, мешки под ними глубокие и опухшие, а нос горит ярко-красным цветом, прямо как у олененка Рудольфа.
Я знаю, что на улице мороз. Сама чувствую, как ледяной ветер пробирает до костей сквозь несколько слоев одежды, но краснота вокруг его глаз совсем не от алкоголя.
Грейсон плакал.
От горького открытия остатки злости, еще секунду назад бурлившей в венах, мгновенно испаряются.
Я приближаюсь к нему медленно и осторожно, будто к перепуганному зверьку, застрявшему посреди оживленного шоссе, пока он пытается сфокусировать на мне отяжелевший взгляд.