Сердце разрывается от боли. Ведь у него все так хорошо шло. Вот-вот должен был отпраздновать два месяца завязки.
Опустившись на колени, я ловлю его грустную, кривую, затуманенную слезами улыбку.
— Я знаю тебя. Ты... мо-о-оя.
Я лишь качаю головой, поражаясь его упрямству.
— За что? — тихо спрашиваю я. — За что ты так с собой, Грейсон?
Учитывая его состояние, на внятный ответ не рассчитываю, а потому вздрагиваю, когда Грейсон заплетающимся языком бормочет:
— Дата. Очень, ну о-о-очень важная дата.
Я хмурюсь так сильно, что, клянусь, вижу собственные брови.
— Какая дата?
Он икает.
— Я забыл... — снова икает, — о дне рождения брата.
Сердце на миг перестает биться.
Грейсон поднимает указательный палец перед моим лицом.
— Покойного брата, между прочим, — раздается очередная икота. — Я никогда не хотел, — он тычет мне пальцем в нос, — видеть такое выражение на твоем лице. Хотел единолично владеть прекрасным взглядом, без примеси жалости.
Грейсон и не подозревает, что я узнала о его брате еще пару недель назад на хоккейном матче.
— Грейсон, я тебя не жалею, — шепчу я, перебирая пальцами растрепанные волосы. — У меня сердце разрывается, но с жалостью тут и не пахнет.
Услышав это, он хмурится.
— А почему разрывается?
Понимая, что Грейсон слишком пьян и наутро ничего не вспомнит, я шепчу:
— Потому что мне больно видеть, как ты страдаешь.
Он горько усмехается, и от следующих слов сердце трещит по швам.
— Но я всегда страдаю.
Бэмби жалобно скулит, возвращая меня к реальности. Задвинув эмоции поглубже, я принимаю на себя роль человека, который Грейсону необходим, — и вовсе не влюбленной ассистентки, готовой рассыпаться на куски от щемящей боли в его глазах.
— Тебя кто-нибудь видел? — тихо спрашиваю я.
Грейсон поджимает губы, прищурившись.
— С хоккейными зайками я не пил, если ты об этом, — он тяжело вздыхает. — Мне никто не нравится, кроме тебя, Огонек.
Я отчетливо осознаю, как непросто будет совладать с ним в таком состоянии, и параллельно изо всех сил стараюсь унять порхающих в животе бабочек. Он произнес это с такой обреченностью, будто смирился: до конца своих дней никого больше не сможет полюбить.
Позже я смогу прошерстить интернет и разузнать, попался ли Грейсон кому-то на глаза с алкоголем или зализывал раны в полном одиночестве, искренне надеясь на второе, ведь на кону стоит место в команде. Я завожу руки ему под мышки и сдавленно кряхчу, пытаясь поднять махину на ноги.
— Ну же, здоровяк, подъем. Бэмби дома места себе не находит, нужно показать, что ты в порядке.
Он пьяно ухмыляется.
— Считаешь меня большим?
— Сейчас важнее совсем другое, Грейсон.
Он громко фыркает губами.
— А мне ка-а-ажется, что очень даже важно.
— Хочешь сказать, размер твоего члена важнее Бэмби?
Кое-как нащупав ногами опору, Грейсон поднимается и наваливается на меня всем весом.
— Ну, если посмотреть под таким углом, тогда нет.
Пока мы медленно ковыляем к двери — Грейсон глуповато улыбается, глядя на меня сверху вниз, а я надсадно кряхчу под его тяжестью, — удается тяжело выдохнуть.
— Ты что, оставил Бэмби одну на целых два дня?
Он резко выпрямляется, заставляя меня внезапно остановиться.
— Нет! Я видел ее всего несколько часов назад. Никогда бы так не поступил, слышишь, никогда.
Вопреки заплетающемуся языку и неспособности устоять на месте, в голосе Грейсона звучит такой искренний ужас, что тревога бесследно улетучивается.
— Ладно, я тебе верю.
Его плечи безвольно опускаются.
— Она издергалась, но все равно лизала мне лицо, пыталась помешать пить, — он хмурится в ее сторону, но выходит из рук вон плохо. — Слишком уж умная.
Доставая из кармана ключ, я коротко усмехаюсь.
— Умница, Бэмби.
— Пф-ф. Если бы угробила кого-то из родных, тебе бы тоже не хотелось, чтобы кто-то вставал между вами с выпивкой.
От путаной тирады я цепенею, так и не донеся руку с ключом до замочной скважины.
Грейсон только что сказал, что убил брата?
Глубоко вздохнув, чтобы вернуть самообладание, я вставляю ключ в замок. Он продолжает что-то лепетать, но голос звучит словно из-под воды: слова окончательно сливаются в неразличимый гул, и я перестаю хоть что-то понимать.
Стоит входной двери открыться, как Бэмби тут же бросается к нему.
— Девочка моя! — радостно восклицает Грейсон, чей голос мгновенно теплеет вопреки недавнему пьяному признанию.