— Нет, — лишь наполовину лгу я.
К спорту или атлетам нет никаких претензий. По крайней мере, не было до маминой болезни. Но отец — фанат хоккея, и, сдается мне, лимит везения на исчерпан.
— Можете хотя бы сказать, во что он играет? — спрашиваю я.
Люси поджимает губы, опускает подбородок и в конце концов вздыхает:
— Хоккей. Больше пока ни слова.
Везение и впрямь испарилось.
Не сомневаюсь: ее подопечный выступает за тех самых «Ледяных Ястребов Колорадо». Любимая папина команда. Приходится собрать всю волю в кулак, чтобы подавить вспышку гнева, неизменно вспыхивающую при мысли об отце.
Прочистив горло, я перевожу тему.
— Вы не против, если я заберу документы и изучу их дома?
— Конечно! Пожалуйста. Там целые мили юридической казуистики. Могу дать контакты юриста, если захотите отдать бумаги на проверку.
— Спасибо, не стоит: у меня есть к кому обратиться, — я тепло улыбаюсь и подхватываю сумочку. — Но все равно благодарю.
Люси сгружает телефон, ключи и бутылку в объемную черную сумку.
— Что ж, договорились. Надеюсь, это означает согласие.
Вслед за ней я иду по коридору к выходу. Накидываю пальто, готовясь встретиться с морозным дневным воздухом.
— Да. Если контракт не потребует продать душу дьяволу, я в деле.
В ее глазах вспыхивает огонек.
— Превосходно. У меня хорошее предчувствие. Если возникнут вопросы — не стесняйтесь, звоните. Мой номер указан на первой странице.
— Обязательно. Спасибо, Люси.
Я сдаю назад и медленно выезжаю по извилистой аллее; в зеркале заднего вида тают горы и особняк мечты, а в мыслях крутится лишь одно.
Та самая внушительная сумма, прописанная в контракте, — моя будущая зарплата.
Глава 5
Белла
Лайла: Поверить не могу, что лучшая подруга раньше воплотит мои хоккейные мечты в жизнь
Белла: Хоккейные мечты? Это еще с каких пор?!
Лайла: С тех самых, как подсела на книжки
Белла: И какое отношение твои книги имеют к хоккею?
Лайла: Даже не представляешь, что теряешь
Пока я завозила увесистый крафтовый конверт отцу Лайлы — который, к счастью, служит юристом в городском совете, — умудрилась на добрых полчаса опоздать на ужин к маме.
Тот самый ужин, на который она зазывала с тревогой в голосе.
В суматохе и восторгах сегодняшнего дня — из-за дома (вернее, целого особняка), из-за предложения о работе и вороха бумаг, по пунктам расписывающих обязанности и все то, о чем запрещено болтать на публике, — признаться честно, мамино беспокойство как-то незаметно отошло на задний план. И мне за это стыдно.
Но стоит свернуть на подъездную дорожку и увидеть ее на веранде — сидящую в любимом кресле-качалке, прихлебывая обжигающий чай, — как рой тревожных пчел, поселившийся в груди, снова взмывает вверх, кружась вокруг сердца и сдавливая легкие.
Едва я успеваю припарковаться и подхватить сумку, мама уже стоит в дверном проеме, распахнув объятия, чтобы встретить меня дома.
— Прости, что опоздала, мам. Нужно было на минутку заскочить к Лайле, — виновато бросаю я вместо приветствия.
Обнимая ее, я чувствую ладонями проступающие косточки и невольно содрогаюсь.
— Ничего страшного, любовь моя. Заходи скорее, ты совсем замерзла, вон как дрожишь!
Знала бы она, что кровь в жилах стынет не от холода, а от того, как мама тает на глазах.
Переступив порог, я чувствую тепло камина, полыхающего в гостиной — пожалуй, это единственное утешение, которое еще хранит дом. Я прохожу на кухню, превратившуюся в подобие аптечного склада: столешница заставлена десятками пузырьков с таблетками, термометрами, тонометрами и списками вещей, названия которых, кажется, я не в силах даже выговорить. С трудом проглотив вставший в горле ком, я ставлю на стол пакет с едой, которую захватила по дороге.
— Я взяла пасту с курицей по-каджунски из «Рафаэля».
У мамы заметно дрожат руки, когда она медленно отодвигает стул.
— О, мое любимое. Спасибо, родная.
Похоже, лгу не я одна. Мама лишилась аппетита уже давным-давно.
Она свято верит, будто я не замечаю, как съедает лишь крошечный кусочек, а весь остальной вечер просто уныло гоняет еду по тарелке. Я же не перестаю покупать и готовить ее любимые блюда, втайне надеясь, что когда-нибудь вкус к жизни — и к еде — вернется.
Проходят месяцы, но чуда не случается.
Откашлявшись, я наполняю большую миску, а маме ставлю порцию поменьше.
— Как там Джозеф и Триша? — осведомляется она, стоит мне сесть за стол.