— Хорошо, насколько это вообще возможно. Из клиники в Берлине вестей еще нет. Кажется, ожидание всех извело, и Лайлу в том числе.
Мама качает головой, и взгляд застилает печаль.
— Они не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю.
— Ты тоже не заслужила, — тихо признаю я, ковыряя вилкой в тарелке. — Как и любой другой, если уж совсем честно.
Мама слегка склоняет голову набок.
— Ну... — она многозначительно замолкает, и в голосе проскальзывают ироничные нотки.
Я невольно фыркаю.
— И какой документальный триллер про преступников смотрела сегодня?
— Про Джеффри Дамера.
Меня передергивает.
— Снова?
— Вышел новый сериал об этом деле, — оправдывается она, — и я просто не смогла оторваться.
— Может, лучше возьмешься за книгу? У тебя же скоро документалки закончатся, смотреть будет нечего.
Отправив в рот очередную порцию пасты, я едва сдерживаю стон удовольствия. Пожалуй, лучшее блюдо в жизни, а это о многом говорит: я ведь обожаю макароны в любом виде. Но тут взгляд цепляется за мамину исхудавшую руку: та заметно дрожит, пока она вилкой возит еду по тарелке.
Вмиг вкусная еда становится не в радость.
Мама отмахивается, и на губах, вопреки напускной бодрости в голосе, проступает грустная улыбка.
— Мне и с передачами вполне весело, — она мельком смотрит на меня и тут же отводит глаза, постукивая пальцами по вилке. — И все же, зачем тебе понадобилось заезжать к Лайле?
Она тянет время.
Моя мать — святая, во всяком случае, ближе к этому образу людей не бывает. И когда пытается оттянуть момент признания, тело выдает ее с головой: накопленное напряжение и нерешительность рвутся наружу. При всей вечной слабости, она никак не может унять нервную дрожь. Пальцы беспрестанно барабанят по столешнице, нога под столом отстукивает ритм, а колено дрожит.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — выпаливаю я настолько неожиданно, что та вздрагивает.
Мама резко поднимает голову.
— Что? — выдавливает она, и голос подскакивает на целую октаву. — С чего ты это взяла?
Я бесстрастно смотрю ей прямо в глаза. Удивительно, как продержалась так долго, но сдаваться я не намерена. К тому же мною движет чистой воды эгоизм: хочу потянуть время и не признаваться маме, что целую неделю напропалую врала. В нашем доме меня растили в убеждении: правда, какой бы горькой ни была, всегда весомее той боли, что причиняет ложь.
И разве я не наплевала на все то, что мама так старательно прививала?
Плечи поникают, и она бессильно откидывается на спинку стула.
— Ладно, твоя взяла.
Я бы рассмеялась, если бы груз, давящий на нее в этот момент, не был столь очевиден.
— Я справлюсь, мам, — я протягиваю руку и легонько сжимаю ее ладонь, холодную, несмотря на уютное тепло, что разливается от камина по дому. — Я с тобой с самого начала. Со всем справлюсь.
Очередная ложь.
Ей вовсе не обязательно знать, что каждую ночь я засыпаю в слезах.
У мамы начинает дрожать нижняя губа, и я понимаю: то, что она скажет дальше, все изменит.
— Ничего не помогает, — произносит она так тихо, что я невольно сомневаюсь, не послышалось ли.
— Что не помогает? Уговор? Мам, плевать, на что придется пойти. Да я почку продам, лишь бы оплатить счета за лечение. Выбрось ты это чувство вины из головы.
Она качает головой.
— Дело не в этом.
— А в чем тогда?
Мама замирает и, кажется, так долго не дышит, что шея становится пунцовой, а затем судорожно выдыхает.
— Химиотерапия.
Нависшая тишина оглушает.
— Ты... ты была у онколога?
Она кивает, и взгляд застилает влажный блеск непролитых слез.
Горло обжигает; там, под весом ее слов, ворочается неподъемный камень. Приходится трижды сглотнуть, чтобы силой протолкнуть ком внутрь, но теперь жжение подступает к глазам. Я так сильно стискиваю челюсти, что зубы готовы раскрошиться — только бы не разрыдаться.
Я обещала, что справлюсь; сейчас, когда я ей так нужна, проявить стойкость — это меньшее, что я могу сделать. Выдержу, не сломаюсь, пока не окажусь дома, наедине с собой, в безопасности спальни.
— Почему не позволила тебя отвезти? — спрашиваю я.
— Потому что чувствовала: ничего хорошего там не скажут.
— Об этом поговорим позже, — отрезаю я и расправляю плечи. — Что сказал онколог?
Мама умолкает. Спустя мгновение я перевожу взгляд на ее грудь — проверяю, вздымается ли она при дыхании.
— Мам? — тихо зову я.
Она поднимает глаза, полные отчаяния, скорби и беспросветного бессилия.