Полагаю, это и правда делает меня самодовольным хоккеистом, но после того, как узнал историю ее отца, все встало на свои места. Белла заперла сердце в стальном хранилище, но, кажется, если надавить с правильным усилием, откроет мне дверь.
Ясно одно: я должен быть последовательным.
Она резко тормозит и вздергивает подбородок.
— Ладно, но мы построим стену из подушек.
— Все, что пожелаешь, Огонек, — ухмыляюсь я.
У нее отвисает челюсть.
— Очевидно, что не все. Минуту назад ты ответил отказом.
Я вызывающе приподнимаю бровь, несмотря на легкий жар, заливающий щеки.
— Исключительно потому, что я знал: на самом деле ты этого не хочешь.
Она всплескивает руками.
— Разве у тебя не запланирована тренировка?
— Ага.
— Ну так иди давай. Кыш.
— Ты мне кышкаешь, как какому-то животному?
— Пока ведешь себя как животное, я буду обращаться соответственно.
Поднявшись с матраса, я подхватываю спортивную сумку и бросаю через плечо:
— А что, если мне понравится такое обращение?
— Исполняя роль хорошей ассистентки, я буду обязана сдать тебя в психушку, — парирует она.
Открыв дверь, я замираю и оборачиваюсь, любуясь тем, как ее щеки заливает легкий румянец, а глаза лучатся теплом.
— Мы оба знаем, что ты больше, чем просто моя ассистентка.
Я захлопываю дверь перед распахнувшей глаза Беллой, с улыбкой вслушиваясь в приглушенные ругательства.
Я заставлю эту девушку влюбиться, чего бы мне это ни стоило.
Образ порозовевших щек и распахнутых глаз Беллы не отпускает меня всю предматчевую раскатку. И в раздевалке, пока мы готовимся. И даже когда выкатываюсь на лед под скандирование трибун: «Ледяные Ястребы, вперед!», все мысли только о ней.
Просто чудо, что играю на таком высоком уровне. Парни в раздевалке вечно ноют о том, как девчонки их отвлекают и выносят мозги, но со мной все с точностью до наоборот. Одно лишь осознание того, что Белла сидит на трибунах, смотрит на меня и болеет, заставляет выкладываться на льду на двести процентов.
Я словно снова стал ребенком на тех самых воскресных тренировках, из кожи вон лезущим, чтобы впечатлить родителей.
Я хочу, чтобы Белла мной гордилась.
Мысли о Белле мгновенно улетучиваются, когда мимо проносится игрок «Быков Мичигана», встречи с которым я так опасался.
— Приберег еще парочку признаний в любви, Кроуфорд? — выплевывает он.
Устремив взгляд прямо перед собой, я игнорирую Чейза, когда тот снова приближается.
Ублюдок.
Чейз, мать его, Монтгомери. Сексистская, лживая свинья, метящая на мое место в команде. Внутри закипает ярость. Чейз всегда славился грязным языком, просто раньше я никогда не оказывался под прицелом. Никогда не давал соперникам повода поливать меня дерьмом. Они, конечно, пытались использовать стандартные оскорбления про мать и семью, но меня это никогда не цепляло.
Киран пролетает мимо как раз в тот момент, когда Чейз швыряет в мою сторону очередное оскорбление. Тормозя рядом, друг обдает мои ноги ледяной крошкой.
— Просто забей на него. Они распускают языки, потому что паникуют.
— А паникуют потому, что проигрывают. Им бы тратить силы на игру, а не на пустой треп, — огрызаюсь я.
— Некоторые долбоящеры необучаемы, — ухмыляется Киран, пожав плечами.
— Факт.
Мы с Кираном занимаем позиции в зоне, шайба падает на лед, раздается свисток арбитра, и мы срываемся с места. Дьявольские близнецы в деле — мы несемся вперед, атакуя зону противника. «Мичиган» в очередной раз не может наладить хреновую защиту, чтобы нас остановить.
Это самый легкий матч плей-офф в моей жизни. Что, черт возьми, происходит с их обороной?
Я ухожу влево; Киран идет следом — достаточно близко, чтобы я ни на секунду не терял его из виду боковым зрением. И как полные идиоты, которыми игроки «Мичигана» и являются, когда эго и злость берут над ними верх, выбирают мишенью меня.
Я уже готовлюсь впечататься в борт и в последнюю долю секунды перекидываю шайбу назад.
Боль, пронзающая тело, когда меня вмазывают в борт не один, а сразу два игрока, заставляет челюсть сжаться, а перед глазами пляшут черные точки. И все же это того стоит: над ареной взвывает сирена, а следом раздается характерный победный вопль Кирана.
Я широко улыбаюсь, глядя на табло: на часах оставалось десять секунд, а счет стал 4:1.
Мы их уничтожили.