На его лице вспыхивает шок.
— Я оспорю его в суде...
Грейсон делает шаг навстречу.
— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.
Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.
У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.
— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.
— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.
Я ахаю.
— Грейсон, нет.
Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.
— Хочешь, чтобы он лез в твой дом? — просто спрашивает он.
— Нет. Ему там не место, не после всего того, что сотворил.
Грейсон коротко кивает и снова впивается испепеляющим взглядом в самого ничтожного человека на свете.
— Тогда называй цену.
— Я не могу позволить...
Грейсон игнорирует меня.
— Называй цену, — повторяет он.
— Два миллиона, — выпаливает отец.
Мы с Лайлой синхронно ахаем. Дом столько не стоит. Его цена меньше половины от...
— По рукам.
Я округляю глаза и в шоке смотрю на Грейсона.
— Чек пришлю по почте.
Два миллиона.
Отец переводит взгляд с моего ошарашенного лица на Грейсона и поджимает губы.
Я все жду, что он извинится. Жду тех самых слов, которые заслужила услышать, жду той мольбы о прощении, которой он должен бы меня осыпать, лишь бы сохранить отношения с дочерью. Но этого не происходит.
Отец разворачивается и уходит.
Как будто от меня легче всего на свете отвернуться.
Неужели это единственная причина, по которой он пришел? Ради дома и доступа к маминым счетам?
— Его просто купили, — шепчу я. Прежде чем успеваю себя остановить, впервые за весь день я отпускаю руку Грейсона и бегу. — Эй! — кричу я.
Джозеф оборачивается, и я не могу не заметить едва уловимый блеск ликования в его глазах.
С кем я росла? Кто вообще этот человек, стоящий передо мной?
— Когда получишь деньги, хочу, чтобы ты забыл мой номер, — он открывает рот, но я поднимаю руку. — Ты и близко не тот отец, с которым я выросла. Я больше никогда в жизни не желаю тебя видеть.
Я жду, что он откажется от денег, что выберет меня, а не собственный эгоизм. Но, к сожалению, вселенная считает, что я еще недостаточно усвоила жизненный урок. Ты не всегда получаешь то, что хочешь.
— Хорошо, — шепчет он. Подняв голову, отец указывает на Грейсона. — Хочу, чтобы чек был у меня в понедельник, — и с этими словами уходит, забирая с собой последнюю крохотную надежду на то, что отец будет рядом, когда мне это жизненно необходимо.
Глаза снова наполняются слезами, и Грейсону хватает одного взгляда на поглощающую меня боль, чтобы сорваться с места и броситься вдогонку.
— Грейсон, нет! — кричу я.
Но уже слишком поздно.
Он хлопает отца по плечу.
— И еще кое-что. Ты кусок дерьма, — с этими словами он бьет Джозефа кулаком в лицо, и из носа отца брызгает кровь.
Грейсон морщится, когда я осторожно прикладываю пакет со льдом к его руке.
— Андерсон убьет тебя, если это скажется на игре.
Он пожимает плечами.
— Как только он узнает, за что я врезал этому сукину сыну, сразу же похлопает по спине.
Я выгибаю бровь.
— Из-за меня ты побил уже двух человек за две недели.
На губах Грейсона играет дьявольская улыбка, а на скулах проступает румянец, по которому я так отчаянно скучала.
— Я перестану бить людей, когда они перестанут нести всякую херню.
Я закатываю глаза.
Повисает тишина. В доме непривычно тихо — все разошлись, видимо, решив оставить нас наедине.
Взгляд Грейсона становится задумчивым.
— Вообще-то, это я должен был о тебе заботиться, — он забирает пакет со льдом из моих рук. — А не наоборот.
— Ты и так заботился, — мягко отзываюсь я. Никакие слова не смогут передать того, как Грейсон поддержал меня в ту секунду, когда раздался телефонный звонок. Да и до этого всегда был рядом. — Спасибо.
— Не благодари.
— Большинство мужчин бы сбежали.
— Так поступают только трусы.
Мои губы сжимаются в тонкую линию.
— Это уж точно.
Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.
— У меня кое-что есть для тебя... от мамы.
Я резко выпрямляюсь.
— От мамы?
Он кивает.
— Она попросила передать это после похорон.