Как ни формулируй, разговор предстоит чертовски неловкий.
Стоит тяжелым шагам раздаться на лестнице, как нервы окончательно сдают; я не могу найти себе места от тревоги. Не могу перестать мерить комнату шагами, пока необходимость заставлять себя замереть не отпадает сама собой — я застываю, сраженная немотой, когда Грейсон Кроуфорд сворачивает за угол... в одном только полотенце.
Глава 8
Грейсон
Калеб Эллингтон: Есть желающие побросать мяч?
Киран Эшфорд: Прошлый раз тебя ничему не научил?
Калеб Эллингтон: На видео все записано: за линию я не заступал
Киран Эшфорд: Забавно
Киран Эшфорд: А вот на моей записи прекрасно видно: аут чистой воды
Маттео Валенти: Спишите на оптический обман и забудьте уже
Маттео Валенти: Я не прочь немного размяться
Киран Эшфорд: Забыть?!
Киран Эшфорд: ЗАБЫТЬ?
Киран Эшфорд: И это говорит человек, напечатавший на футболке скриншот, который доказывается ошибку судьи в матче против него
Калеб Эллингтон: Тут он тебя умыл, Валенти
Маттео Валенти: Эшфорд прав, ты действительно заступил
Калеб Эллингтон: ПРЕДАТЕЛЬ!!!
Киран Эшфорд: Вкус победы божественен
Калеб Эллингтон: Кроуфорд, бога ради, проснись и приведи лучшего друга в чувства
Киран Эшфорд: Единственное, что здесь требует починки, — камера в твоем телефоне
Грейсон: Почему меня вечно призывают, стоит только Кирану кого-нибудь взбесить?
Грейсон: И сорян, приятель, но нога была за чертой
Калеб Эллингтон: Кругом одни предатели
Киран Эшфорд: Ну и каково на вкус поражение?
Меньше всего, разыскивая адвил, я ожидал наткнуться в собственной гостиной на самую сногсшибательную девушку из всех, что доводилось видеть: она шокированно застыла и ошарашенно хлопает ресницами, глядя на меня.
Шлепанье мокрых ног по паркету резко обрывается. Я беззвучно разеваю рот, точь-в-точь выброшенная на берег рыба: слова не идут на ум. Да и что скажешь прекраснейшему из когда-либо живших созданий?
Ладони внезапно увлажняются, а в груди становится тесно. Постойте, неужели я... нервничаю?
Со мной прежде такого не случалось. Ни одной девушке не удавалось вогнать меня в мандраж, а уж тем более лишить дара речи в собственном доме.
В ушах шумит кровь; я смотрю, как размыкаются ее губы. Каштановые пряди водопадом стекают по спине, касаясь талии. Цвет точь-в-точь как у глаз, и хотя оттенок встречается на каждом шагу, я чувствую себя загипнотизированным.
Как я мог забыть, что привел ее к себе?
Да что там «привел» — как мог забыть хотя бы мгновение общения?
Россыпь веснушек на щеках и переносице отчетливо проступает на фоне густого румянца, заливающего лицо. Проследив за ней, я натыкаюсь на взгляд девушки и осознаю, куда смотрит она сама. Уголок губ невольно дергается в усмешке, но тут я вспоминаю: на мне лишь полотенце. К тому же издевательски короткое — чистое белье попросту закончилось.
Я тру затылок.
— Ушам своим не верю, что произношу это, но... — я прочищаю горло. — Что именно произошло между нами прошлой ночью? В памяти какой-то туман.
Ее брови поднимаются к самому лбу, а голос срывается на высокую ноту.
— Простите, что?
Неважно, что она говорит, — этот голос... Боже, я готов записать его и слушать по кругу, настолько явственно бегут мурашки по позвоночнику. Подавив нахлынувшие чувства, я торопливо продолжаю, коря себя за морщинку, прорезавшую ее лоб. Она смотрит на меня с... отвращением?
С чего бы взяться такому омерзению?
— Прошу прощения, я, должно быть, крепко перебрал, вот память и подвела.
— И здравый смысл, — отрезает она.
Я озадаченно склоняю голову.
— И он тоже, — признаю я. Но уж точно не в отношении нее.
Словно прочитав мои мысли, девушка недоверчиво хохочет и всплескивает руками.
— Я вам не какая-то там хоккейная фанатка!
— А кто вообще говорил про фанаток?
До «хоккейных заек» ей как до луны.