Раньше всегда удавалось не заглатывать наживку. Я умел игнорировать подобные выпады, но этот... Этот просочился в самую душу, глубоко засел внутри и пустил корни.
Вчерашний день оказался неподходящим для таких комментариев — особенно после того, как я наткнулся на бейсбольную экипировку Дрю. Нервы и так были на пределе, и эта фраза стала последней каплей.
Никто и никогда не обвинял меня в смерти брата. Этот ублюдок первым догадался, почему жизнь летит под откос, и теперь кажется, что обломки вот-вот рванут с новой силой. В глубине души я даже рад, что едкое замечание не попало в кадр: иначе все узнали бы, какой камень лежит на сердце, а я пока не готов, чтобы меня вытаскивали из ямы, которую сам и вырыл.
Тяжело вздохнув, тренер опускается в кресло за столом.
— В этот раз я ничем не могу помочь, Грейсон.
От внезапной мягкости в его голосе, от того, как резко сменился тон, я невольно поднимаю голову.
— Сэр, я понимаю, что поступил гнусно. Я все осознаю, — произношу я, хватаясь за грудь. — Он вякнул про Дрю, и крышу просто сорвало...
Он поднимает руку, призывая к молчанию.
— Я понимаю. В отличие от всего остального мира, мне известно, какую гадость выплюнул тот репортер. Дело в другом: я приложил все усилия, лишь бы оставить тебя в команде, но сейчас ты, кажется, забил последний гвоздь в крышку собственного гроба.
Оставить в команде?
Я выпрямляюсь, мгновенно забыв о похмелье.
— О чем вы?
Тело захлестывает паника — наконец-то хоть какое-то чувство, кроме бесконечной тоски, — и все же я в ужасе жду того, какой приговор вынесет тренер.
— Срок контракта истекает. Руководство по горло сыто тем кошмаром, в который превратился твой пиар, да и играешь уже не так, как раньше, — он качает головой. — Прости, Грейсон, но они уже присмотрели другого игрока на обмен.
— Нет, — слово срывается с губ так же стремительно, как уходит в пятки сердце.
Настолько слепой паники я не испытывал с той самой ночи, когда мы с Дрю попали в аварию. Кто бы мог подумать: чтобы оживить мертвое сердце, потребуется угроза потери второй семьи?
— Должен же быть какой-то выход! Пожалуйста, у меня больше ничего не осталось. Не стоило возвращаться. Мне нужно больше времени, Андерсон.
— Знаю, сынок, но мои руки связаны. Окончательное решение примут через три месяца, когда закончится срок контракта.
Впервые с того дня, когда врач в больнице сообщил о смерти младшего брата, я прячу лицо в ладонях и рыдаю.
Я верю тренеру Андерсону, говорящему, что его руки связаны. Верю, когда твердит, что весь последний год только и делал, что спасал мою шкуру. И верю, когда приобнимает меня за плечи и шепчет, что еще есть шанс. Шанс остаться в команде, о которой грезил с восьми лет, с того самого момента, как узнал о существовании драфта.
Раньше я заблуждался; очень сильно заблуждался. У меня по-прежнему остался повод дышать, и повод этот — команда.
Дрю был бы страшно разочарован. Его бы просто вывернуло от того, как низко я пал.
Но я могу все изменить.
Осталось три месяца. Три месяца, чтобы взять себя в руки. Три месяца, чтобы попытаться вытащить жизнь из того ада, в который она превратилась.
Тренер поступил мудро, вызвав Кирана, чтобы тот отвез меня домой. Слезы льются и льются, не в силах остановиться. Кажется, все чувства, что я так долго топил в алкоголе, теперь рвутся наружу, и сдержать поток невозможно. Мне ни капли не стыдно плакать, ни на грамм, но на душе невыносимо тошно. Больно настолько, что я едва дышу, из последних сил пытаясь удержаться на плаву.
Киран притормаживает у дома и глушит мотор, но из машины не выходит. Он косится на седан Люси, стоящий на подъездной дорожке, и тут же переводит на меня взгляд.
— Ты готов?
— К чему? — переспрашиваю я, поражаясь тому, насколько охрип голос. Горло саднит так, словно я наглотался бритвенных лезвий.
— Взять себя в руки.
— Похоже, иного выбора нет, — признаю я, тяжело сглотнув.
Киран выдерживает паузу, внимательно за мной наблюдая.
— Выбор есть всегда. Ты можешь наплевать на команду и окончательно спиться, а можешь перебороть горе и стать тем игроком, родством с которым Дрю бы гордился.
Эти слова — словно пощечина, но именно они сейчас необходимы. Что-то подсказывает: Киран понимает, что время пришло и отмалчиваться больше нельзя.
Мне нужна правда. Хватит отрицания, хватит тумана. Хватит все подавлять.
Киран смотрит на меня так, будто следующие слова станут самыми важными в жизни, но время на раздумья не нужно.