— С какой стати «Ледяные Ястребы» вообще на него позарились? — недоумевает Киран, и я поражаюсь тому, почему вопрос не пришел в голову раньше.
— Он примерный семьянин. Как бы грязно ни играл, он никогда не влипал в скандалы или истории с оргиями, а после череды скверной прессы, которую обеспечил клубу Грейсон, руководству нужны гарантии: они хотят знать, что новый игрок не притащит ворох подобных проблем.
— Чушь собачья! — взрывается Киран. — Этот парень жульничает чаще, чем лопает «ЭмЭндЭмс».
— При чем тут драже? — не понимаю я.
Киран пожимает плечами.
— Да это у него вроде талисмана. Съедает по горсти перед каждой игрой или тренировкой.
Я удивленно приподнимаю брови.
— Ты-то откуда это знаешь?
— Хоккейные зайки наболтали, — на его лице расплывается ухмылка. — Я тут подумал: может, к финалу Кубка Стэнли стоит скупить все «ЭмЭндЭмс» в округе...
— Джентльмены! Мы будем разгребать бардак или леденцы сосать?
Я качаю головой, мысленно обещая себе позже расспросить об этом Кирана.
— Прости, Люси, но Киран прав: он играет грязно.
Она недоверчиво тычет в меня пальцем.
— Грязно, но так, что не подкопаешься.
Я обессилено падаю на диван.
— Да чтоб я сдох.
Люси щелкает пальцами.
— Хватит зарываться в уныние. У меня есть план.
Я развожу руками, не обращая внимания на то, как Киран уходит на кухню и возвращается с коробкой хлопьев. Этих его вечных спутников.
— Я весь во внимании, Люси.
Она начинает загибать пальцы, перечисляя пункты.
— Во-первых, ты завязываешь с выпивкой.
Я покорно склоняю голову.
— Согласен.
Как бы ни было страшно столкнуться лицом к лицу с трезвой реальностью, как бы ни пугала необходимость прочувствовать горечь утраты без спасительного похмелья, притупляющего боль, и как бы ни было жутко оставаться один на один с миром, где больше нет Дрю, я знаю, что это необходимо.
Больше не имеет значения, что может случиться, если я продолжу пить, — жизнь рассыпается прямо на глазах. Раньше я думал, что на все плевал, но стоит лишиться команды, и у меня действительно ничего не останется. Нет ничего страшнее потери того, что любишь больше всего на свете.
Я не знаю, кем являюсь без хоккея. Для меня это не просто работа, а часть меня самого.
Киран кряхтит.
— Жаль терять собутыльника, но она права. Пьяный ты — зрелище прискорбное.
— Спасибо, Киран, — бурчу я.
— Всегда пожалуйста, — отзывается тот.
Я закатываю глаза, а Киран демонстративно игнорирует сарказм.
Люси, как водится, пропускает препирательства мимо ушей и продолжает:
— Во-вторых, я распишу график индивидуальных тренировок: ты совсем расклеился. Нужно вернуть былую уверенность и выносливость на льду. Пусть руководство вспомнит, за что платит миллионы в год — и дело не только в умении махать клюшкой.
— Все гораздо тоньше, дорогуша, — вставляет свои пять копеек Киран.
Мы с Люси дружно его игнорируем. Я киваю.
— Еще позанимаюсь с частными тренерами. Посмотрим, какие стороны нужно подтянуть, на них и сосредоточимся.
— По-моему, подтягивать придется все и сразу, дружище.
Люси закатывает глаза, глядя на Кирана, и снова переключается на меня.
— Монтгомери им нужен только из-за техники и незапятнанной репутации. Но вернувшись в лучшую форму, ты его за пояс заткнешь.
Я подмигиваю.
— Спасибо, Люси.
Кажется, еще немного — и из ее ушей повалит пар.
— Однако, — продолжает она, и в глазах вспыхивает стальной блеск, предупреждающий, что шутки кончились, — у него есть то, чего лишен ты: репутация человека, за которым не тянется шлейф из скандалов и «хоккейных заек».
— Да он просто спит с ними, предварительно подсовывая бумаги о неразглашении, — Киран кашляет в кулак.
— Грейсон волен спать с кем заблагорассудится, если тоже будет брать подписки, — парирует Люси.
Я с тихим стоном прижимаю ладонь к лицу, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль.
— Не хочу я больше связываться с этими девицами.
Особенно после того, через что пришлось пройти Белле. От одной мысли, что могу притащить в дом очередную фанатку, которую Белле придется лицезреть наутро, по коже пробегает мороз.
Никогда я не чувствовал себя настолько униженным. Валялся в отключке, а эти девки вместо того, чтобы перевернуть меня на бок — чтобы не захлебнулся собственной рвотой — или проверить, жив ли я вообще, просто спустили штаны и принялись фотографировать член.