Потому что сейчас, пока он бесцеремонно изучает мою фигуру, хочу лишь одного: узнать, каково это — если бы меня исследовали его руки, а не глаза.
В голове полнейший сумбур.
Просто думай о деньгах, которые пойдут на лечение мамы.
— А у тебя есть возражения? — спрашиваю я, удивляясь тому, насколько спокойно звучит голос вопреки оглушительному стуку пульса в ушах.
— Нет, — мгновенно отзывается он.
— Стоит установить правила касательно близости.
На челюсти Грейсона едва заметно перекатывается желвак; он облизывает губы и прочищает горло.
— Согласен. Есть черта, которую ты не позволишь переступить?
Никакой, едва не выпаливаю я, но вовремя прикусываю язык.
Грейсон откидывается на спинку дивана, закинув ногу на ногу и вытянув левую руку вдоль изголовья. При виде того, как напрягаются его мускулы, сердце подпрыгивает к самому горлу.
Ну почему он настолько сексуален?
— Физический контакт должен быть только на людях. Иначе грань между работодателем и подчиненным сотрется. Мы должны помнить, что я по-прежнему твоя ассистентка.
Между нами словно проскакивает искра — воздух мгновенно наэлектризовывается.
— Ассистентка, — он медленно кивает. — Верно.
Грудь с каждой секундой вздымается все чаще.
— И как долго будем разыгрывать паровеу?
Грейсон хмурится.
— В каком смысле?
— Ну, мы же не можем притворяться вечно.
В его взгляде мелькает какая-то эмоция, но исчезает быстрее, чем я успеваю ее распознать и расшифровать.
— Совет директоров примет решение через три месяца. Думаю, тогда и закончим.
И почему сама мысль об этом кажется Грейсону настолько претящей? А может, просто накручиваю себя, и дело лишь в оставшихся трех месяцах, чтобы убедить клуб его не увольнять.
Три месяца.
Хватит ли этого времени на мамино лечение? Врачи говорили, что оно разбито на несколько этапов, и у каждого свои сроки. Впрочем, полагаю, к середине пути станет ясно, есть ли результат. И если терапия сработает, я землю грызть буду, лишь бы и дальше оплачивать счета за лекарства.
Страховой компании еще повезло, что я не торчу под дверью, вытрясая полагающиеся выплаты.
Низкий, с хрипотцой голос Грейсона заставляет снова сосредоточиться.
— Первая игра на следующей неделе, причем домашняя.
У меня глаза на лоб лезут.
— На следующей неделе? — почти пищу я. — И как я, по-твоему, должна успеть выучить все то, что положено знать девушке?
Грейсон расплывается в улыбке, и к нему возвращается прежняя самоуверенность.
— Проще простого. Я свожу тебя на свидание. Пообщаемся, зададим друг другу вопросы, ответы на которые вроде как должны знать, и заодно «засветимся» на публике.
Я поджимаю губы, взвешивая предложение.
— А это не самая плохая идея.
Он подмигивает.
— Даже отличная.
Голова идет кругом. Уже на следующей неделе меня будут знать как девушку Грейсона Кроуфорда, и придется убедить весь хоккейный мир, что именно благодаря мне он взялся за ум.
И все ради того, чтобы Грейсон остался в команде.
Никакого давления, ага.
Тяжело сглотнув, я решаюсь затронуть важную тему.
— Я понимаю важность контрактов и соглашений о неразглашении, которые пришлет Люси, но врать матери отказываюсь.
Ей нужно знать, откуда берутся деньги на лечение, а если — упаси боже — оно не поможет, не хочу лгать о своей жизни до того, как она... Даже думать об этом не могу, сама мысль кажется кощунственной.
Терапия ее спасет. Обязательно спасет.
Я и так достаточно лгала. С этим покончено.
Грейсон кивает, и его взгляд теплеет.
— Понимаю.
— Серьезно?
— Разумеется. Я не требую, чтобы ты лгала матери или лучшей подруге... Лайле, кажется?
Я списываю это на хорошую память, а вовсе не на то, что Грейсон в самом деле внимательно слушает каждое мое слово.
— Да, Лайле.
— Я не стану просить лгать, ведь и сам ничего от Кирана не скрываю.
— А как же семья?
Последние искорки беззаботности в его глазах гаснут. Кажется, будто я окатила пламя ледяной водой. Поза Грейсона становится скованной, пальцы до белизны в костяшках впиваются в диванную подушку, а лицо осунулось от тяжелой усталости, из-за чего отчаянно хочется его обнять.
— Сам с ними разберусь, — хмуро бросает он.