Он озадаченно хмурится.
— Если бы могла?
Я лишь пожимаю плечами. Как бы хотелось оттянуть момент, а лучше — отмотать время вспять и вовсе избежать вопроса, который завел в эти дебри, но возможности такой нет. Приходится признаваться.
— Я больше года не рисовала, — все, что создала раньше, заперто в сундуке на складе и покрывается пылью.
— Почему бросила?
Вопрос задевает за живое, бередя рану, которую предпочла бы замуровать поглубже. Я подмигиваю Грейсону, пытаясь вернуть беседе былую легкость.
— А это уже второй вопрос.
Я с благодарностью замечаю, что сеанс на колесе обозрения подходит к концу. По крайней мере, меня больше не беспокоит взбушевавшееся либидо. Чтобы сменить тему, я выпаливаю:
— Почему именно я?
— Почему ты? — эхом отзывается он.
Я прикусываю щеку.
— Именно. Полагаю, Люси предлагала и других кандидаток для соглашения, но прошла целая неделя, прежде чем я согласилась, а ты так никого и не нашел.
Грейсон напрягается, и по щекам разливается румянец. Я никогда ему не признаюсь, но это самая очаровательная черта. Обычно мужчин трудно прочесть, и Грейсон, конечно, тоже порой ставит в тупик, но есть нечто особенное в том, когда у человека все написано на лице.
Он неловко ведет плечом.
— Не знаю.
Я шутливо толкаю его плечом и улыбаюсь. Слишком уж нравится заставлять Грейсона нервничать.
— Нет, знаешь.
Уголок его губ дергается.
— Твоя правда, — сдавшись, он с тяжелым вздохом потирает переносицу. — Ты действительно хочешь знать?
Я киваю.
На челюсти перекатываются желваки, и он отводит взгляд.
— Потому что от мысли, что придется проводить с кем-то время, не говоря уже о близости, становится... не знаю. Не понимаю, как это описать, но только рядом с тобой эта идея не вызывает отторжения.
В груди что-то надламывается: огромный пласт брони рушится, не выдержав натиска его абсолютной искренности.
— Я понимаю, ситуация довольно неловкая, — произносит он, — но благодарен тому, что заставило тебя передумать. Ни с кем другим я бы на подобное не пошел.
Я шумно сглатываю, когда Грейсон наконец поворачивается. В глубине синих глаз плещется такая неприкрытая, болезненная беззащитность, что перехватывает дыхание.
Потребуется вся выдержка, чтобы не влюбиться в этого мужчину. И остатки благоразумия, чтобы не забывать: все происходящее между нами — фикция.
Глава 21
Белла
Мама: Время признаний
Мама: Помнишь, как в старшей школе тебя поймали на прогулах?
Белла: Меня посадили под домашний арест на две недели
Белла: И я пропустила первое свидание со своей первой любовью, который из-за этого начал встречаться с Бьянкой
Белла: Такое сложно забыть
Мама: Ну, я продлила арест, потому что подслушала в супермаркете, как Джереми хвастался друзьям, что пытается сходить на как можно большее количество свиданий, чтобы выставлять девушкам оценки в общей тетрадке
Белла: ТЫ ЗНАЛА ПРО КНИГУ ТРОФЕЕВ?
Мама: Отвратительное название
Белла: Это они его так назвали, не я. И согласна, было мерзко, когда фотки оттуда слили в сеть
Мама: Да, я знала. Не хотела, чтобы ты тоже оказалась на страницах, поэтому и продлила наказание
Белла: Мой ангел-хранитель
Мама: Всегда и навечно
У нас совершенно не было времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Времени на то, чтобы прощупать границы физического контакта. С изматывающим предсезонным графиком Грейсона времени не оставалось вообще ни на что. Именно поэтому, когда Лайла присылает очередное ободряющее сообщение, руки дрожат, а буквы расплываются на экране.
Как бы хотелось, чтобы она пошла со мной. Когда подруга позвонила сказать, что прикована к постели из-за очередного обострения волчанки, я ничем не выдала разочарования, но сейчас отчаянно желаю, чтобы она была рядом, потому что нервничаю просто до одури.
Меня не просто бросили на глубину уговора — меня словно швырнули прямиком в логово льва.
Грейсон попытался подготовить меня как мог. Позвонил рано утром и в деталях расписал, как все пройдет. Проход через охрану; билеты у самого бортика, которые нужно забрать — я сама предпочла этот вариант, лишь бы меня не бросили на растерзание акулам в ложе для жен и девушек этажом выше. Он также предупреждал, насколько шумной и хаотичной может быть игра. И все же, забирая билет из рук кассирши, я чувствую себя не в своей тарелке.