Не знаю, что хуже: лишиться возможности попрощаться из-за чьей-то внезапной смерти или наблюдать, как близкий человек медленно угасает, день за мучительным днем теряя себя и превращаясь в тень.
Нет ничего страшнее для того, кто привык все держать под контролем, чем почувствовать полное бессилие, когда привычная жизнь идет под откос из-за событий, на которые ты не можешь повлиять.
Худший кошмар становится явью, и я до смерти боюсь, что окажется не под силу с этим совладать.
Не найдется списка дел, который помог бы продлить жизнь маме. Нет в мире настолько безупречного резюме, чтобы меня тут же, без лишних слов, взяли на работу. Сколько бы ни драила квартиру, мне не разогнать ту мрачную тучу, что нависла над головой. Сейчас в моей жизни не осталось ничего, кроме горечи, а значит, только и остается, что захлебываться, пока она по капле вытягивает из меня душу.
Слезы высыхают лишь тогда, когда внутри больше ничего не остается. Я высвобождаюсь из объятий Лайлы, беру ноутбук и принимаюсь за единственное, что все еще в моей власти.
— Продолжим рассылать резюме.
Глава 4
Белла
Мама: Помнишь, я твердила, что нельзя заводить кролика из-за моей аллергии?
Белла: Очередное чистосердечное признание?
Мама: Не исключено...
Мама: Так помнишь?
Белла: Помню ли я, как из-за этого рыдала месяцами? Еще бы
Мама: Я соврала
Мама: Но совсем не по тем причинам, которые ты вообразила
Мама: Я их боюсь. Искренне, до глубины души
Белла: Кого... кроликов? Этих милых пушистых зверьков?
Мама: В них нет ничего милого, когда вцепляются тебе в лицо
Белла: Мам, сомневаюсь, что кролики в принципе нападают на людей
Мама: На четырехлетнюю меня и впрямь напали — и не один, а сразу двое
Белла: Ты что, морковку у них стащила?
Белла: Мам?
Белла: Ау-у, есть кто живой?
Белла: Тебя что, морковка загипнотизировала?
Прошла неделя, а мне все так же хочется биться головой об стену. Или орать на того, кто в ответе за кошмарный рынок труда.
Но бариста ставит передо мной вторую порцию ванильного латте с корицей, и, сделав глоток, понимаю: пусть я и в ярости на весь мир и на отсутствие перспектив, в жизни все еще есть место корице и чудесным бариста.
Правда, умиротворение длится недолго. Стоит допить кофе, как в ту же секунду вспыхивает желание разнести экран ноутбука в щепки — хотя именно ради его сохранности я и таскаюсь в кофейню изо дня в день.
Когда сидела дома и некому было помешать, скажем, приложиться к ноутбуку молотком или отправить злобное письмо Стивену — тому самому протеже из старого офиса, которому любые домогательства сходили с рук только благодаря фамилии, — я приняла волевое решение искать работу на людях. Там, где навязчивые мысли хотя бы подвергаются сомнению.
Остается надеяться, что жизненный этап не закончится для меня смирительной рубашкой и уголовным делом.
Телефон на столике вибрирует. Никогда в жизни я не хватала его так стремительно. Сердце замирает, а в глазах расцветает надежда... Но стоит увидеть на экране мамино имя, как в душе оседает разочарование, тут же сменяющееся чувством вины.
Разочарована я не ею как таковой, а тем, что это не звонок из компании с предложением оклада и пенсионного плана. Плюс ко всему, я весь день избегаю маминых звонков, предпочитая отделываться сообщениями. Трушу. Не хочу видеть, как она разволнуется в ответ на новости о сокращении.
Вот я и... молчу.
Отвернувшись от шумного зала, я напускаю на себя максимально жизнерадостный тон и принимаю вызов.
— Привет, мам! Все хорошо? Я тут как раз на собрание собираюсь, — я делаю паузу. — Это ведь не очередное признание, а?
Проходящая мимо бариста косится на меня; дружелюбие как ветром сдувает — так легко с языка сорвалась наглая ложь. Я бросаю на нее красноречивый взгляд в духе «не суди», но добиваюсь лишь того, что девушка ускоряет шаг.
Чудесно. Теперь придется искать новую кофейню.
— Привет, любовь моя. Прости, я ненадолго, — она тихонько смеется. — И нет, я ввела лимит: не больше одного признания в день.
Звук ее голоса усмиряет бешеный ритм сердца. Пока мы говорим по телефону, я могу притворяться, что мама здорова. Могу верить, что она не потеряла десять килограммов из-за химиотерапии. Что ее кожа все еще сияет, а не отдает землистой серостью.