Теперь же смерть видится мне космосом. Это великое слово я узнал в училище при одном из храмов Вифсаиды, его смысл есть «порядок». Космические тела неизменно движутся – каждая частица нашего тела, каждая наша мысль, каждое слово, сказанное и еще не произнесенное, существует и движется. Мне представляется, что порядок космоса есть движение, вечное путешествие, и все мы происходим в нем непрестанно: начав этот путь до рождения, мы не завершим его после смерти.
Теперь я смотрю вдаль и спрашиваю себя: может быть, снег – это умершие, движущиеся звезды? Что, если бы все звезды низринулись разом? Выжила бы земля? Стало бы это ее смертью – ее космосом?
Прошлое и звезды, предательство, Елизавета и снег – все это видится мне одним потоком, и, думая о нем, я вновь вспоминаю неведомое прежде слово. Я произношу его вслух, мысленно полагая на ноты:
– Ин. Фор. Ма. Ци. Я, – и тучи расходятся, а над горами показывается контур рассвета.
Сверху вниз, ровно перед моими глазами, летит лепесток, и я знаю, что где-то рождаются в эту минуту звезды, растут новые горы, подчиняются новому дню водяные часы в великих вавилонских садах. Делает ли все это мой лепесток? Он влетает внутрь, застревает в моей бороде. Я снимаю его и держу в ладони, смотря на зарю, красную и крупитчатую, точно сердце смоковницы.
Движутся стрелки вселенной. Впереди темнеет силуэт Башни.
Помня, что жизнь конечна, жить так, словно у нее нет конца. Нам приходится принять это противоречие, этот переход хаоса в космос, желаем мы того или нет. Даже те, кто отвергают его, даже те, кто никогда о нем и не думали, принимают его. Таково условие восприятия информации в том положении вещества, в коем мы существуем.
…Из дома я отправился в Вефиль, в знаменитое училище Авимелеха. Ступив под его своды, украшенные изображениями небесных светил, я спокойно и ясно осознал, что желаю однажды открыть и свое училище. Это была мысль, исполненная гордыни – что я знал, что я был тогда? камнем против звезды! – однако же именно она осветила мне дальнюю дорогу, которой я двинулся; она, мысль, привела меня на площади Самарии и Идумеи, в пышные храмы Гефа и книжные хранилища Хеврона, к мудрецам Галилеи и волхвам Ашкелона. Я не жалею об этой дороге и благодарю мысль, подаренную мне художниками, расписавшими своды Вефильского училища.
Еще одну истину, подобную идее о космосе, столь же простую, сколь и сильную, до́лжно говорить людям в минуты первых сомнений. Ко мне же она явилась лишь после того, как Ахав и Менелай покинули двор сатрапа, а в мое училище устремилась городская стража. Я так испугался того, что путь моего знания прервется, что поначалу вернулся в тот ужас, в ту тоску, что преследовали меня прежде. Но затем, умыв лицо, препоясавшись, помазав голову маслом, я вспомнил, что и без училища будут мои ученики. Не только юноши, внимавшие мне под его кровом, но и те, кто когда-либо, слыша мои слова, задумывался о звездах. Для ученичества не нужна школа; я – ученик тех странников у колодца, хоть и не ведаю их имен. Я – ученик всех книг, что прочел. Ученик моей матери и отца, ученик мира. Каждый из нас – ученик мира, если только возжелает учиться. Знания льются отовсюду потоком, щедрым, как звездный свет.
…Этот свет освещал мой путь к училищу Авимелеха: знойными днями я подрабатывал погонщиком, писцом и ткачом, а тихими прохладными ночами шел от города к городу, размышляя, пока не достиг Вефиля и не был поражен не знаниями, рождавшимися под началом Авимелеха, но застывшими догмами, хранившимися в теплом воздухе его дома. Старцы толковали светила подобно письменам и предначертаниям, но вовсе не задавались вопросом, что есть звезды как вещи. Ледяные шары? Горячие непрерывные вспышки? Осколки разбитого некогда небесного свода? Никто в училище не дал мне ответа на этот вопрос. Я же тяготел не к пророчествам, но к природе вещей.
Я дерзко возражал старшим, отчего вскоре был бит и изгнан. Я лежал на заднем дворе, на остывающих плитах, смотрел, как дымы городских печей поднимаются в темнеющее небо, и чувствовал, как по виску моему течет кровь, а в голове зарождается мысль, что смена дня и ночи, гнева и милости, покоя и боли есть вечное движение, и если присмотреться к нему, в движении этом можно найти порядок. Годы спустя я вернулся в училище, заявив, что даже смерть, может быть, не конец, а лишь форма движения, за что был бит и изгнан вторично. В ту пору я верил, что это истина; другие же слышали в этом угрозу вере.