В то, что это истина, я верю и теперь. Когда я завершу здешний путь, останутся единомышленники, которые подхватят мое дело, мою дорогу. Возможно, это будут мои друзья, а может, далекие юноши, трубящие на стенах; рабы, копающие колодцы; кормилицы, качающие младенцев, – те, о ком я даже не знаю. Но ни одно достойное дело не останется без продолжения – это я ведаю твердо. С ним могут случиться упадки, забвения, временные смерти, но после оно все равно продолжится, возродится. Не об этом ли говорят нам белые карлы, превращающиеся в ярчайшие звезды? Каждый держит свою часть мира.
…Покинув Вефиль, я странствовал по городам и селениям Самарии, Аравии и Моава, знакомился со жрецами и мудрецами, черпая в этих встречах новые возможности понимания. Одни полагали звезды богами, другие – небесными механизмами и образами человеческих душ. Я не отвергал ни одного знания, стремясь только, чтобы моя голова не превратилась в пыльные комнаты с молчаливыми свитками Авимелеха. Я двигался по земле, но шел сквозь звезды, и звезды двигались сквозь меня. Так я понимал, что все, что движется, имеет память, а память есть информация.
– Ин. Фор. Ма. Ци. Я, – шепчу я в тишину крепости. Протягиваю руку вперед и раскрываю ладонь. Отпускаю лепесток. Он летит, ведя за собой зарю, зачиная день, затягивая шов, из которого приходят звезды.
Скоро я полечу внутрь Башни камнем с неба на землю, и до дна долетит лишь оставшаяся от меня пыль. Она смешается с почвой, и, когда века спустя Башня будет разрушена людьми или небом, из почвы прорастут финик, смоква, а может быть, виноград. Осенью его листы станут алыми, облетят, и каждый стянет собою свой темный шов.
…В Хевроне я спорил с толпой о том, могут ли звезды умирать. В Ашкелоне наблюдал затмение вместе с Аваном и Гедеоном. В Сихеме впервые изобразил на пергаменте путь звезды, каким он представлялся мне по результатам изучений и наблюдений: от темной пыли к солнцеподобным светилам, алым титанам и белым карлам. Уже с той поры со мною были Гедеон и Ефам, ученики, под градом ударов спасавшие карты и небесные камни, когда в наше училище явились воины…
И прежде, и теперь я всего лишь камень.
Но камень подброшенный, камень, набравший первозданную быстроту, столкнется вверху с небесным огнем и вспыхнет, и обратится звездой. Мне предстоит полет вниз, однако же все тела пребывают в движении космоса, и есть ли в таком случае разница между верхом и низом? Остается надеяться, что тело мое обретет достаточную быстроту, чтобы после дух обратился звездой и взмыл в небо – к Гедеону, Ефаму, Алфею, к прекрасной моей Елизавете.
…Вернувшись домой после долгих странствий, я открыл собственное училище – не предсказателей, но исследователей: я и мои ученики смотрели в небо не для гадания, но для понимания. Мы проводили краткие летние ночи на кровле, наблюдая, и беседовали о том, что даже угрюмые черные карлы – не смерти, но продолжения. Вместе с учениками я расчищал крышу старого зернохранилища, отданного под училище, поднимал на кровлю полированные диски из бронзы, с великой точностью вырезывал отверстия для наблюдений и вел записи.
В записях нам помогала Елизавета, дочь лекаря. Она следила за пергаментами, приносила воду и смазывала наши раны елеем, а на рассвете, когда сморенные ученики засыпали, помогала мне накрывать диски и свитки мешковиной, уберегая от солнца. Ежеутренне я смотрел, как свет ложится на ее щеку золотой линией, и думал, что никакие пергаменты не объяснят, почему свет – это радость. Это нужно почувствовать, это – сердце.
…К полудню Ефам выпекал ячменные лепешки, Алфей наносил на звездные карты наблюдения, а Гедеон трудился над прибором, призванным указывать стороны света. Шуршали свитки, пахло миртом и уксусом, ученики мои, согнув спины, трудились, чтобы позже расправить плечи и устремить взоры к небу. Обводя училище взглядом, я думал: если это не есть порядок, то что есть космос?
Однажды, на исходе холодной ночи, длиннейшей в году, в которую праздновали появление на небе Аса, Кесиля и Химы, мы остались с Елизаветой вдвоем. Собрав кувшины и чаши, унеся цветы и догоревшие свечи, разошлись ученики, а она встала со мною рядом, и я плечом чувствовал ее плечо. Нутром моим я изнемогал, мыслью горел, а взглядом неотрывно следил, как луна движется над кровлями и холмами. В тот день я догадался, как ходом луны измерить движение света, но уразуметь, какой звездный дождь уронил на землю две прекраснейшие звезды – ее глаза, – так и не смог.
Елизавета собирала травы для своего отца, и в свободные часы, садясь рядом, рассказывала о ларвах и лилиях, акации и полыни, сравнивая шевеление трав с движеньем звезд. Порою она внимала тому, как я читаю труды Гиппарха и Птолемея, а порою мы молчали, и шевелились травы, и звезды двигались над нами по небесным спиралям, и я, слыша ее дыхание, верил, что вселенная дышит о нас. О, моя лоза… Наши просторные комнаты, наша кровля, наши карты и чаши финиковой воды в жаркие дни, наши беседы и наши звезды – это время обрело в моей памяти вечность. Как жаль, что часть этой вечности завершилась оттого лишь, что мир наш так часто бывает болен, отравлен ложью, обуян страхом и захвачен колдунами и легковерами.