– Как обычно, Михалыч-бей. Едем?
С семьей у Санжара все действительно было обычно. Перед заказом Медина прислала двенадцать фотографий в мессенджере: загрузить их Санжар не успел.
Медина, его жена, была его одноклассницей. Отец сказал: пора жениться, она старшая дочка, младших иначе не возьмут, – бери, Санжар. Санжар взял, отказать Санжар не мог. На свадьбе, вместе со стопками, бесконечно глотал слюну: полный рот желчи, полная голова мыслей – бери, что дали, бери, что дали. Медина была красивая: в новом, вышитом платье, румяная от волнения. Но легче Санжару не становилось, поцелуи под «горько» слаще не делали.
Почему, спросите вы?
Потому что, прежде одноклассницы, Медина была его злейшим врагом.
С Мединой – а еще с Гусейном, Омаром и Лейлой – Санжар провел все детство. Он был младше Медины, причем, позорно, всего на четыре дня, что не мешало ей использовать эти четыре дня в качестве сталебетонного аргумента, с безжалостной сукой – временем – поспорить было нельзя, победить нельзя было тоже. В школе Медина смягчилась: носила ему приветы и пирожки от своей мамы, тети Наргиз, предлагала списать домашку. За это его дразнили: тетькиным сынком, малышом, кичиком.
В месяцы после сватовства Медина стала кроткой до полного ее Санжаром неузнавания. После свадьбы ничего не изменилось: Медина смотрела в пол, подносила ему ужин, собирала судочки на работу. Санжар ее ненавидел.
Почему, спросите вы?
Потом что, прежде одноклассницы и злейшего врага, Медина была его троюродной сестрой.
Мама Санжара и тетя Наргиз вместе узнали о беременности – первой у обеих, – ходили в единственную поликлинику в их пгт, вместе уехали в роддом: схватки мамы Санжара оказались ложными – он появился на свет только через четыре дня.
Все плохое, что случалось в его жизни, случилось, потому что Медина была.
– Михалыч, на месте.
– Уже! Санжар, дорогой, ждешь? Пару часов, не больше, холодно. Если вдруг проблемы какие, мы тут, на привычном месте.
В машине стало пусто и тихо. Санжар листал фотографии: Медина с кичиком около школы, в гостях у тети Наргиз, кичик сидит на кухне, как будто что-то решает в тетради. Санжар приблизил, точно, просто малюет. Одна фотография внезапно ожила: актовый зал той же школы, в которой учился он и Медина. Санжар почти почувствовал запах: мел, грязная вода, опять без сменки, натоптали, бесеныши.
Дети в актовом зале водили хоровод. Камера снимала издалека, подглядывающе, зумилась потихоньку, приближая спины и руки в руках, качающиеся вверх-вниз. Елки еще не было – рано, до утренников и поборов на подарки еще пара недель, да и Медина в жизни не позволила бы кичику на нее пойти. Через частокол белых спин и черных поп приглядывался центр: в нем стоял сын Санжара, камера двигалась ближе, не стоял, качался из стороны в сторону, глядел наверх, улыбался.
Медина понесла на третий год – когда каждый звонок матери, каждый приход тещи наползали тревожными тучами: Медина-джан, все ли в порядке? Не в порядке все было из-за Санжара: он не мог спать с Мединой.
Все изменилось, когда ей это надоело. Когда она подняла на него глаза, легко отлепила от пола – тот же насмешливо-детский взгляд, слабо тебе, Санжаргет, конечно слабо, ты младше, ты ниже, ты, ты, ты – стало ритмом, которым Медина стучала головой об кровать, об стену, об полку в ванной, к которой ее прижимал Санжар.
Санжар-младший, Санжар-оглы родился другим. Странным, непропорциональным. У него была большая голова – она росла быстрее, чем тело. Мама и теща гладили Санжара по спине, снова как в детстве, снова утешая: перерастет, пройдет. Медину не гладил никто. Она была виновата. Санжар виноватым не был.
После рождения Санжар-оглы они не спали больше ни разу. После рождения Санжар-оглы Медина ни разу не поднимала глаза.
Три года назад пришла его очередь – буквальная, номерная, в списке родственников мужского пола по степени трудоспособности – ехать на заработки, подменять дядю, слегшего с протрузией в позвоночнике, – в Тверь.
Перед отъездом они с Мединой до ночи сидели на кухне. Потом закапризничал кичик, Санжар-младший, Санжар-оглы. Медина ушла успокаивать – и уснула сама. Санжар сидел до первого мягко-утреннего света, потом собрал сумку и ушел на вокзал. Медину и сына будить не стал.
Санжар не признался бы в этом никому, никогда, ни при каких обстоятельствах (от меня ему это, конечно, не скрыть): когда он выходил из квартиры, ничего, кроме облегчения, он не чувствовал.
Сына он не видел третий год. В прошлом году он пошел в первый класс обычной, некоррекционной (тьфу-тьфу, чтобы родственники ничего не подумали) школы. Сегодня, в родном пгт, в родной школе Санжара вокруг его сына вели хоровод.