В окно машины постучала Валя, помахала приглашающе, позвала за собой. Санжар отвлекся от видео, заглушил машину, втиснулся в пуховик – недавно взял на «Авито», теплый и очень уютный, вышел в темнеющий вечер.
Валя ушла вперед. Санжар удобно шагал по ее следам: сначала через пустую парковку, потом мимо кованых ворот, оградок, могил. Через несколько метров Валя взяла правее и привела Санжара к Михалычу и Маринке. Они сидели чуть поодаль, на раскладных стульях перед раскладным же столом, Маринка в шапке Михалыча, в пледе поверх шубы. Сама Валя бухнулась на каземат на небольшом пьедестале под фотографией. Санжар прошел дальше – до расчищенной таблички – и прочитал:
Воробьев Михаил Владимирович
А в скобках: Михаил Круг.
Около Вали под фотографией и крестом КРУГ повторялся: объемными, гранитными буквами, на которых нарастала искристая мягкая шапка. Валя стряхивала с нее снег – каждый раз, когда вспоминала.
Санжар отошел дальше, стал ближе к табличке. Снег сыпал: он съел звуки скрипа шагов. Мир затих в генеральной паузе.
Снег сыпал и сглаживал движения: Валя бесшумно и плавно двигала рукой, снимая сугробики (простите за кладбищенский неологизм). Маринка медленно поднесла ко рту пластиковую рюмку, а когда опрокинула ее в рот, шапка слетела с ее головы и утонула в нанесенном пухляке за оградкой. Михалыч грузно, но гладко встал, дотянулся до шапки, вернул на Маринкину голову, натянул посильнее – она взвизгнула, но засмеялась. Смех ее тонул в снегопаде, как шапка, безжизненно, пусто, без эха.
Михалыч не сел: прошел ближе к Санжару, утянув за рукав Маринку. Та двинулась за ним полукругом, помогла встать Вале: поднимаясь, Валя последний раз стряхнула снег с объемных букв и встала рядом с Маринкой. Михалыч протянул вторую руку Санжару.
Он дал свою ладонь – голая, она утонула в меховой варежке Михалыча. За вторую ладонь его взяла Валя, заледенелой перчаткой.
Они двинулись против часовой.
Санжар кружился: не легко, как маленький, вокруг себя, а медленно, делая неуклюжие, перекрестные шаги через левую ногу. Санжар кружился и смотрел перед собой, вниз, под ноги. Смотрел и смотрел на то, как снег заносит имя: имя того, кто надеялся, что худо о нем не скажут.
Санжар не знал, сколько они кружились. Просто в какой-то момент понял, что одна рука у него свободна, а Михалыч уводит их змейкой в сторону от могилы. Валя подхватила два стула и кивнула Санжару на столик, он взял его и двинулся за пассажирами. Уходя, Маринка обернулась – и перекрестила камень.
Стемнело окончательно. Пробка двигалась медленно. Снег валил, воздух был малиновый от стоп-сигналов.
– Ты знаешь, Маринка моя вторая жена.
Михалыч заговорил вдруг, так тихо и глухо, что Санжар подумал, что радио включилось само: что-то вроде канала «Спас» или «Вера».
– С первой мы десять лет прожили. Все как у людей – квартира, дача, сын и дочка. Спокойно было – и скучно. А Миша, Миша мне как родственник был. Никогда его не видел, но он всегда меня выручал. Когда он умер, когда убили его, она меня на похороны не пустила. И я ей простить этого не мог, ушел. Детей оставил, квартиру и дачу оставил, просто не смог. Предала она меня. А я из-за нее предал Мишу.
Маринка другая.
Вот и сейчас со мной каждый год едет. Чаще летом, но вот даже сейчас, когда мне невмоготу становится.
В машине снова стало тихо. Сонная Маринка спросила с заднего сиденья:
– Почему не едем?
Светофор на переезде прямо перед ними мигал аварийкой.
– Шлагбаум сломался.
– Так опоздаем…
Маринка растолкала подругу, Михалыч отдал Санжару наличку: в полтора раза больше, чем за заказ, даже с простоем, помог дамам выгрузиться из машины. Они аккуратно прикрыли двери и почти сразу исчезли в сыпи снега. Санжару показалось: на прощание Марина обернулась, сделала знак рукой – как будто и ему досталось немного благословения.
Пробка за ним стояла намертво. Санжар задремал.
Ему снились игрушки: маленькие вязаные тела, большие фарфоровые головы. Игрушки бредут друг за другом, целенаправленно, Санжар понимает: они бредут в никуда. Ладонь плашмя ударяет по верхушке оси, запускает механизм, лошадка двигается внутри волчка, перешагивая пластиковые препятствия, – всадника нет, пластиковая грива не развевается, уважаемые знатоки, внимание, вопрос. Я, в белой рубашке и с золотым перстнем, как на мраморной фотографии, грожу ему пальцем и говорю, говорю, говорю что-то о том, что если любая концепция загробной жизни верна, то мы с ним, с Санжаром, больше никогда не увидимся.