Все радовался борщу и спокойной почти-разрешенности вопроса внуков.
Ни записки не оставила, ни прописки – забрала с собой Лехин пятый угол, третий глаз и шестое чувство. Лехин капучинатор и Лехин тактический запас перченого томатного гозе. Карабинчик вместе с ключами издевательски оставила в почтовом ящике. Заблокировала везде-превезде.
Леха приехал с корпоратива, весь такой развеселый и уже немножечко со стояком, в такси прокипятился аж – да по фигу на чулки, за такие ноги я в любом случае продам Родину, мать и Родину-мать заодно. Лучшие ноги. Лучше не бывает – и не будет.
А дома – ни борща, ни «Белизны». Этап котлована. Этап заброшки. Брошенки.
Пупупу.
Леха разбил четыре Лидиных пинтерестных чашки – а легче не стало. Послушал, как соседи стучат по стояку – ты что, идиот, два часа ночи. Метнулся за водкой. Никак не мог заплакать. Сбрил бороду, оставил кретинские усы. Позвонил тому кенту, позвонил этому – гудки.
Заснул через бутылку, проснулся через два часа – и не понял, где проснулся.
Зная, что заблокирован, все-таки настрочил Лиде жалобное.
Потом – похмелился, упал в работу, бары, бильярдные, качалку, тупое бла-бла за перекурами, еще более тупые диалоги в дейтинге. Ни одна дейтинговая девица не знала корейского, ни одна не шутила про распад Югославии, ни одна не.
Бесконечный свайп влево и пятьдесят восемь дедлайнов.
Лида подсела на какую-то дрянь, иногда инсультно звонила в ночи, просила ее откуда-то забрать, куда-то привезти. Плакала и называла Леху чужими именами.
Леха записался к психотерапевту. Не помогло.
В подпитии сломал кий о чей-то череп. Обошлось.
Заблокировал Лиду взаимно, выкинул все-все цацки, банки с кремами и сыворотками, даже купленное Лидой постельное – в сердечко, конечно.
И вроде бы отпустило. Выдохнул.
«Пока в приоритете работа». Бросил трубку. Начал перетряхивать после стирки свое постельное – суровое, в синюю полоску, маскулинное такое.
И сонным параличом профланировала от потолка до пола Лидина последняя блесточка.
Пупупу.
Наконец расплакался. Перезвонил маме. Ничего-ничего не говорил. Мама долго слушала Лехины уродливые рыдания. А потом сказала ясно и просто: «Знаешь, Алешик. Я тоже не сразу нашла твоего отца. Но Господу, сыночка, всегда виднее».
Слезы выдохлись в тишину.
Бряцнуло уведомление. Какая-то альтушка поставила Лехе лайк и написала: «умоляю раздроби мой мозжечок он ничейный и всехний как Косово».
Анастасия Журавлева
Поэт, прозаик. Родилась в Нижнем Тагиле.
Стипендиат Министерства культуры России и Министерства культуры Свердловской области.
Неоднократный участник Международных совещаний молодых писателей (от Фонда СЭИП). Участник индивидуальной резиденции в Переделкине (2021), индивидуальной резиденции АСПИ (2022), писательской мастерской АСПИР (2023). Проза публиковалась в журналах «Урал» (2023) и «Наш современник» (2024).
Жи-ши
Генриетта нажимает на кнопку в правом верхнем углу, и экран телефона послушно вспыхивает. 9:00. Полчаса до перемены, а потом еще три урока, а потом продленка, а дома отчеты, планы-конспекты, проверка тетрадей до ночи… Господи, за что ей это все?!
Худенькая рука взлетает над партами.
– Генарета Ивановна, мозно выйти?
Капельки пота над верхней губой. Стразы на огромных бантах. Сотни разноцветных стразов. Интересно, сколько мать отдала за эти банты? Одну Генриеттину пенсию? Или две?
– Выйди к доске, встань лицом к классу!
Семенит еле-еле, ноги сжала, за живот держится… Доползла-таки.
– А теперь скажи громко и четко: Ген-ри-ет-та Ивановна.
– Генриетта Ивановна!
– Уже лучше! И вы повторяйте, чего уставились?!
Ну-ка, хором!
– Генриетта Ивановна!
Двадцать пять писклявых голосов. Мамины-папины василечки и незабудки. Глазками хлопают, а заплакать боятся, знают, что за это будет… – Теперь ты, Жильцова! Повторяй: мо-ж-ж-ж-ж-но выйти?
– Мозззззззно выйти?
Нет, даже так:
– Мо-th-th-th-но выйти?
Английский межзубный, пронырливый и враждебный, словно змея, вползает в самую середину слова.
У девчонки пробел на месте двух передних зубов. Пошла в школу шести лет трех месяцев от роду. Мать заплатила комиссии, не иначе. Но природу не подкупишь.