Пятьдесят лет назад Генриетта сама бы взяла ее потную ладошку в свою – сухую и горячую, согрела бы, отвела бы в зловонный закуток в конце коридора. Сорок лет назад – поставила бы в угол за незнание простых русских слов, смотрела бы, как расползается желтое пятно по белым колготкам, как растекается по полу лужа. Еще и этим гаденышам смеяться бы запретила – удар кулаком по столу, всхлип, тишина. А сейчас только и хватило сил махнуть рукой: иди, мол.
Вспорхнула, вылетела – и откуда только силы взялись?
– А вы что сидите, бездельники?! Взяли ручки, быстро! Пишем три строчки «жи-ши», как показано на доске. Что пишем? Хором!
– Жи-ши!
– Через…
– И!
– И пусть хоть один напишет с буквой «ы»! Весь класс накажу!
Рты приоткрыли, языки высунули, пишут. Недоумки.
Генриетта от нечего делать начинает разглядывать свои руки. Грязь под ногтями – только этого еще не хватало! Сжать кулаки, спрятать в карманы пиджака – двойная защита. Одно плохо – руки как будто связаны, ни телефон взять, ни газету развернуть.
Генриетта отворачивается, смотрит в окно. Вроде и дождя нет, а стекло все в каких-то мелких противных каплях. Самое начало октября, а она устала, сил нет. Надо было уходить на пенсию, еще два выпуска назад надо было.
В обморочно-удушливом мае Жанна, директор, опять насела на нее:
– Генриетта Ивановна, я вас умоляю остаться!
А сама кудряшками трясет, ресницами накладными хлопает. Салага. Чуть за тридцать, а уже директор, вот что связи делают…
– Мне семьдесят лет! – положила Генриетта на весы свой единственный аргумент.
– Ну и что, это разве причина?! Вы чем-то болеете? Вы даже ни разу за год на больничный не ходили, в отличие от некоторых тут, молодых да хлипких! А какая вы стройная, аж зависть берет, и осанка как у балерины! А ходите так, что никому из нас бегом не угнаться. Вы гордость школы и города, Генриетта Ивановна, мы все у вас учимся, на вас равняемся! У вас в предыдущем выпуске девять отличников и четырнадцать хорошистов. И всего два человека закончили с тройками. Но им простительно, они спортсмены, уже два кубка в копилку школы принесли! А все эти победы в олимпиадах, а первое место в областном конкурсе научных проектов – кто еще, кроме вас, добьется таких результатов? Вчерашняя студентка педа? Смешно даже думать об этом! Вы на двух досках почета, Генриетта Ивановна, – на школьной и на городской! Останьтесь, пожалуйста! Всего-то на четыре года – разве это много?
– Я устала… – Еще один аргумент, мертворожденный.
– Так мы все устали, Генриетта Ивановна! – обрадованно подхватила Жанна. – Конец года же! Давайте так: вы пока пишите заявление на отпуск, увольнение подождет. За лето отдохнете, в августе позвоню, там и поговорим. А то подумайте сами, что за жизнь у вас будет? Смотреть целыми днями телевизор? Вязать носки детям и вну… ой, извините!
– Ничего.
В этом «ой» – вся жизнь Генриетты. Черный тоннель. Тупик. Ни детей, ни внуков. Могла быть одна – от того, единственного, – но осталась сгустком кровавой слизи в цинковом тазу. Сорок лет назад.
– Подумайте, Генриетта Ивановна, – увещевала тогда директор, другая, но тоже с кудряшками, короткими, мелкими, рыжими, – к чему сейчас ребенок? Через год вам дадут заслуженного учителя, потом – отличника народного просвещения. Станете самым молодым в области заслуженным – вот тогда и рожайте. Подождете пару лет, да? А у меня врач есть знакомый, все сделает тихо и чистенько, сейчас черкну адресок. Директор говорила все это быстрым шепотом, вслух о таком было нельзя. Придвинулась к самому лицу Генриетты. Изо рта пахло зубной болью и анальгином, который не помогал.
«Или я на все соглашусь, или меня вырвет прямо сейчас, на директорский стол», – подумала Генриетта.
И согласилась. И работала потом в две смены – взяла два класса, лишь бы забыться. И через год стала тем, кем хотели другие, – мама, папа, директор, город, страна. Корочки и наградной знак убрала в ящик и никогда не доставала. Та, единственная, уплыла от нее по сточным водам и не вернулась. Ни в своем облике, ни в другом. Если бы она хоть раз приснилась, Генриетта бы проснулась и расплакалась, а после и полегчало бы. А так – ни слезинки – ни тогда, в белом стерильном аду, ни после. Выжженное дотла поле. Выпотрошенные внутренности. Где-то в «Детском мире» томилась на полке кукла-сирота, ей некому было сказать свое «ма-ма», пылились неношеные туфельки, выгорали разноцветные платья с рукавами-фонариками. А с чего Генриетта взяла, что у нее была девочка? Так, ни с чего.
…Все лето – сухое и раскаленное – она просидела дома. Форточки закрыла, чтобы не залетали в квартиру детские голоса. Обои в мелкий цветочек. Надо бы переклеить, совсем потускнели, пожухли незабудки и васильки. Так и не переклеила. Телевизор, рябь по краям экрана, надо бы вызвать мастера. Не вызвала. Сверкающие мушки перед глазами, надо бы записаться к окулисту. Не записалась. Вязала носки никому. Надо бы распустить.